Это утомленіе жизнью, безъ энергическаго отчаянія Тимона, все-таки менѣе отдалено отъ радости и блеска истинной жизни, чѣмъ черве-подобная живость Яго. Макбетъ вспоминаетъ, что онъ когда-то зналъ, что существуетъ нѣчто, составляющее добродѣтель въ человѣкѣ. Какъ растерянная тѣнь, онъ стоитъ предъ кусочкомъ блѣднаго неба, которое даетъ намъ какъ разъ достаточно свѣта, чтобы различить его. Яго же выступаетъ предъ нами ясно при безбожномъ свѣтѣ ада, какъ нѣчто компактное и проникнутое бѣсовскою энергіею. Конецъ Макбета дикъ и почти животенъ; это -- смерть, лишенная и почета, и прелести. Онъ сражается не какъ "Велдоны другъ, покрытый крѣпкой сталью" (д. I, сц 2), но съ дикою, животною жаждою въ жизни:

Я окруженъ; бѣжать нельзя;

Какъ звѣрь, за жизнь я принужденъ сражаться.

(Д. V, сц. 7).

Его войско покидаетъ его; онъ чувствуетъ, что попалъ въ западню. Тѣ силы зла, въ которыя онъ вѣрилъ, обратились противъ него, измѣняютъ ему. Его храбрость переходитъ въ отчаянное бѣшенство. Мы страдаемъ пока совершается страшная необходимость.

Шекспиръ не слѣдуетъ далѣе за Макбетомъ. Онъ не подвергаетъ его дальнѣйшей судьбы томительнымъ предположеніямъ, какъ поступаетъ Броунингъ (Browning) съ убійцею въ своей поэмѣ "Кольцо и книга" (The Ring and the Book), проникая "въ то печальное, мрачное, уединенное состояніе, въ которомъ Богъ разрушаетъ душу, имъ сперва напрасно образованную, но разрушаетъ лишь для того, чтобы образовать снова".

Мы остаемся на реальной почвѣ Шотландіи, но предъ нами занимается заря новой и лучшей исторической эпохи. Макбетъ и сынъ Сейтона убиты, но жизнь идетъ своимъ путемъ. Трагическія событія занимаютъ свое мѣсто въ широкой жизни страны. Мы не впадаемъ въ уныніе; "время летитъ свободно". Крѣпкіе и здоровые душой, мы ждемъ, когда Малькольмъ будетъ коронованъ въ Сконѣ.

III.

Шелли въ своей "Защитѣ поэзіи" (Defence of Poetry) придаетъ трагедіи "Король Лиръ" такое же значеніи въ современной литературѣ, какое въ греческой литературѣ имѣла трилогія объ Эдипѣ-тиранѣ или объ Агамемнонѣ. "Король Лиръ", дѣйствительно, самое высшее поэтическое проявленіе тевтонскаго или сѣвернаго генія. Широтою задуманнаго плана, разнообразіемъ подробностей, открытіемъ той гармоніи, которая существуетъ между силами природы и человѣческими страстями, своимъ элементомъ фарса и элементомъ величественнаго, она оказывается родственною большимъ соборамъ Готической архитектуры. Представить себѣ, измѣрить мыслію, усвоить пониманіемъ въ его изумительномъ единствѣ и въ его почти безконечномъ разнообразіи зданіе, подобное реймскому или кельнскому собору,-- подвигъ, который, повидимому, превосходитъ силы самаго могучаго воображенія. Но впечатлѣніе, которое производитъ трагедія Шекспира, такъ же широко -- почти до чудовищнаго -- итакъ же сложно, при этомъ еще лишено той матерьяльной неподвижности и опредѣленности, которыя мы встрѣчаемъ въ этихъ громадныхъ каменныхъ созданіяхъ. Все въ трагедіи движется, и это движеніе -- полетъ бури. Вотъ только-что на васъ взглянула вблизи комическая голова, но она внезапно измѣняетъ и разстояніе, и выраженіе; она уносится въ даль и теряется въ ней, при чемъ комизмъ ея глазъ и рта перешелъ въ печальное и патетическое выраженіе. Все вокругъ насъ кружится и колеблется подъ напоромъ бури, но мы тѣмъ не менѣе сознаемъ, что надъ всѣми этими измѣненіями и кажущимся безпорядкомъ господствуетъ законъ. Мы вѣримъ, что въ этой бурѣ есть логическая послѣдовательность. Каждая вещь какъ будто сорвана со своего настоящаго мѣста и лишилась своихъ естественныхъ устоевъ и поддержекъ; инстинкты, страсти, разсудокъ -- все изломано и исковеркано, однако все въ этомъ кажущемся хаосѣ оказывается поставленнымъ на свое мѣсто съ безошибочною увѣренностью и точностью.

"Въ Королѣ Лирѣ" болѣе, чѣмъ въ какомъ другомъ произведеніи, Шекспиръ становится лицомъ къ лицу съ тайнами человѣческаго существованія. Болѣе нетерпѣливый умъ предложилъ бы свое объясненіе этихъ тайнъ. Менѣе могучій умъ допустилъ бы въ пьесѣ преобладаніе жаднаго или патетическаго желанія открыть значеніе этихъ мудреныхъ загадокъ человѣческой судьбы. Шекспиръ сдерживаетъ это пытливое любопытство, хотя оно явно существуетъ у него; онъ хочетъ воспроизвести жизнь такой, какова она есть; если жизнь задаетъ неразрѣшимыя загадки, то творчеству Шекспира приходится тоже предложить ихъ. Но въ то время, какъ Шекспиръ представляетъ жизнь такою, какова она есть, и не будетъ намекать ни на какія недостаточныя разъясненія ея трудныхъ задачъ, онъ смотритъ на жизнь не только съ точки зрѣнія самой жизни, но еще, насколько это возможно, съ точки зрѣнія внѣміровой, внѣчеловѣческой, и, смотря такимъ образомъ на жизнь, онъ постарается разобрать, какъ эти волнующіяся и удивительныя явленія представляются глазамъ боговъ. Отсюда происходитъ возвышенная иронія, которую мы находимъ въ трагедіи "Лиръ"; поэтому все величественное въ ней въ то же время и мелко; все трагически-трогательное,-- въ то же время комично. Оттого она открываетъ, что человѣкъ блуждаетъ среди безсодержательныхъ призраковъ, пробирается въ туманѣ, совершаетъ непостижимыя ошибки, уходитъ отд, свѣта къ мраку и, оступаясь, возвращается опять изъ мрака къ свѣту, растрачиваетъ свои силы въ напрасномъ и безсильномъ бѣшенствѣ, открываетъ человѣка въ его слабости, въ его безразсудствѣ, въ его горѣ, въ его страхѣ, въ его бѣдности и мелочности и, въ то же время, въ его вѣчномъ величіи. Оттого всѣ дѣйствующія лица, оставаясь индивидуальными въ то же. время являются идеальными, представительными, типическими характерами. Гонерилья и Регана, это -- разрушительная сила, всепожирающій эгоизмъ человѣчества, борющійся со всякимъ добромъ; Кентъ, это -- чистая, безпримѣсная вѣрность. Корделія, это -- безпримѣсная нѣжность и энергія, чистая, искупляющая ревность къ добру. Читая эту трагедію, мы чувствуемъ присутствіе чего-то высшаго, внѣ исторіи страданій старика; мы смутно сознаемъ, что произведеніе имѣетъ какое-то обширное, безличное значеніе, подобно "Скованному Прометею" Эсхила, или "Фаусту" Гёте. Мы какъ будто смотримъ на "величественные, мрачные символы какой то возвышенной повѣсти"!