(Д. V, сц. 3).
Въ Кентѣ, поэтому, соединяются выработанная нѣжность чувства и нѣкотораго рода грубость и рѣзкость, полезныя для огражданія отъ невзгодъ жизни,-- это нѣжность человѣка, не находящаго убѣжища въ общеніи съ высшими силами или въ религіозномъ оптимизмѣ.
Но что сказать о самомъ Лирѣ, главномъ лицѣ трагедіи? Что сказать о страданіи, переходящемъ отъ мрака къ свѣту и отъ свѣта къ мраку? Лиръ является величественнымъ, страдательнымъ лицомъ, на котораго обрушиваются всѣ разнообразныя силы природы и общества. Правда, онъ частью освобождается отъ деспотическаго своеволія и понимаетъ, наконецъ, въ чемъ состоитъ истинная любовь и что она существуетъ въ мірѣ, но онъ исчезаетъ отъ насъ, не смирившись предъ судьбою, не проникнувшись вѣрою, не прозрѣвая успокоенія, но въ жалкомъ мученіи, съ жаждой любви, которой добился лишь для того, чтобы потерять ее навсегда. Не хотѣлъ ли Шекспиръ противоположить удовольствіе отъ заявленій ложной любви въ первой сценѣ мучительному воплю жажды истинной любви въ послѣдней? Не хотѣлъ ли онъ дать намъ понять, что истинное пріобрѣтеніе Лира отъ всѣхъ горькихъ испытаній его старости заключалось, именно, въ томъ, что онъ научился страстно жаждать того, что всего лучше, хотя эта жажда, насколько мы видимъ, и остается безъ удовлетворенія.
Мы можемъ дѣлать догадки о духовномъ значеніи великихъ трагическихъ фактовъ жизни, но при всѣхъ нашихъ догадкахъ они остаются для насъ таинственными.
Наша оцѣнка этой драмы въ ея цѣломъ зависитъ много, говоритъ Гэдсонъ, отъ того, какъ мы взглянемъ на шута, и самъ Гэдсонъ съ такой нѣжной симпатіей понялъ "бѣднягу", шута Лира, что, для полученія настоящей точки зрѣнія, намъ остается только привести его слова. "Едва ли можно вѣрнѣе характеризовать шута, какъ назвавъ его патетическимъ содержаніемъ чего-то въ родѣ комическаго маскарада; въ этомъ лицѣ дурачества и шутки идеализированы до трагической красоты... Его старанія "облегчить шуткою глубокія оскорбленія", претерпѣваемыя. Лиромъ, показываютъ, что его остроуміе напрягается отъ горя, что его шутки выходятъ изъ глубины души, которая борется съ состраданіемъ и печалью, какъ пѣна покрываетъ поверхность бушующихъ волнъ... Въ кривляньяхъ шута замѣтна все время какая-то боязнь, какая-то осторожность при каждомъ шагѣ, какъ будто его подавляетъ святыня мѣста; онъ какъ будто хочетъ развлечь мысли, чтобы дать сердцу вѣрнѣе почувствовать горе. Я не знаю, что составляетъ болѣе глубокій контрастъ съ остроумными шутками, которыми искрится внѣшняя сторона его ума: мрачная ли трагедія сценъ, среди которыхъ онѣ сверкаютъ, какъ ракеты среди ночной бури, или глубокая струя трагическаго смысла, которая ихъ неувѣренно вызываетъ" {Shakespeare's Life, Art and Characters, vol. II, p. 351--352. To, что слѣдуетъ, также превосходно, но не можетъ быть приведено, такъ какъ слишкомъ длинно.}.
О трагедіи "Король Лиръ" критика старается сказать какъ можно меньше, потому что въ этомъ случаѣ слова оказываются болѣе недостаточны, чѣмъ обыкновенно, для того, чтобы выразить или описать настоящее впечатлѣніе. Нельзя анализировать словами впечатлѣнія бури или разсвѣта, мы должны ощущать разрушающіе порывы вихря, должны наблюдать спокойное распространеніе свѣта {Въ книгѣ диѳирамбовъ и пророчествъ Виктора Гюго, озаглавленной "William Shakespeare", особенно заслуживаетъ вниманія мѣсто о Королѣ Лирѣ (изд. 1869, стр. 205--209). Его мнѣніе, что трагедія есть скорѣе "Корделія", чѣмъ "Король Ларъ", что старый король только поводъ для "развитія личности" дочери, безусловно ложно, но его критика все-таки заимствуетъ отъ трагедіи страсть и величіе. "А отецъ, что за образъ! что за каріатида! Это -- пригнутый судьбой человѣкъ. Онъ только мѣняетъ одно бремя на другое, все тяжелѣе и тяжелѣе. Чѣмъ слабѣе становится старецъ, тѣмъ болѣе ростетъ тяжесть. Онъ живетъ подъ нагроможденіемъ бремени. На него давитъ сначала его власть, потомъ неблагодарность, потомъ уединеніе, потомъ отчаяніе, потомъ голодъ и жажда, потомъ безуміе, потомъ вся природа. Тучи накопляются надъ его головою, лѣса омрачаютъ его путь, буря настигаетъ его, гроза рветъ съ него мантію, дождь бьетъ его плечи; онъ идетъ согбенный и растерянный, какъ будто мракъ ночи всталъ ему обѣими колѣнами на спину. Растерянный и громадный, онъ бросаетъ порывамъ вихря и потокамъ града свой эпическій крикъ: За что вы ненавидите меня, бури? за что вы преслѣдуете меня? вѣдь, вы мнѣ не дочери. Затѣмъ все кончено; лучъ свѣта потухъ, разумъ изнемогъ и исчезъ. Лирь сталъ ребенкомъ. Да, онъ ребенокъ, этотъ старецъ. Если такъ, ему нужна мать. Является его дочь. Его единственная дочь Корделія. Потому что двѣ другія, Регана и Гонерилья, остались дочерьми его лишь настолько, чтобы имѣть право на названіе отцеубійцъ". Для описанія "обожаемаго кормленія", материнства дочери относительно отца см. далѣе стр. 208.}. Впечатлѣніе, испытываемое тѣмъ, кто читаетъ "Короля Лира" походитъ на то, которое мы воспринимаемъ отъ какого-нибудь громаднаго явленія природы. Это -- впечатлѣніе надо испытать самому; его невозможно описать; на него едва можно намекнуть {Какъ прибавленіе къ медицинскимъ этюдамъ о состояніи Лира д-ровъ Бэкивль (Bucknil) и Келлогъ (Kellogg), мы можемъ упомянуть о "Kцnig Lear" д-ра Карла Штарка (Stuttgart 1871), о которомъ есть благопріятный отзывъ въ "Shakespeare Jahrbuch", т. VI, а также у Мейснера, въ его этюдѣ объ этой трагедіи, въ "Shakespeare Jahrbuch", т. VII, стр. 110--115.}.
Глава VI.
Драмы изъ римской исторіи.
I.
Двѣ книги, изъ которыхъ Шекспиръ болѣе всего черпалъ матерьялъ для своихъ произведеній были хроники Голиншэда (Chronicles of Holinslied), которыя онъ разрабатывалъ ранѣе 1600 г., и переводъ Норса Жизнеописаній Плутарха (North translation of Plutarch's Lives), служившій Шекспиру матерьяломъ послѣ 1600 г. Изъ этого послѣдняго источника заимствованы: "Юлій Цезарь", "Коріоланъ", "Антоній и Клеопатра" и частью "Тимонъ Аѳинскій". Шекспиръ обходился почтительно съ тѣмъ матерьяломъ, который ему доставляли Голиншэдъ и Плутархъ. Онъ стремился, какъ драматургъ, не къ красивой фальсификаціи историческихъ фактовъ., а къ возсозданію ихъ воображеніемъ въ ихъ дѣйствительности. Плутарха онъ держится даже ближе и тщательнѣе, чѣмъ Голиншэда. Слѣдуетъ замѣтить, однако, что Шекспиръ, оставаясь вполнѣ вѣрнымъ жизни и характеру римлянъ, стремится достигнуть идейной истины, т. е. истины скорѣе въ духѣ событій, чѣмъ въ ихъ фактическомъ содержаніи. Его пріемы, какъ это указано критикою, очень отличаются отъ пріемовъ его современника, Бена Джонсона. Найтъ (Knight), говоря объ этомъ, писалъ: "Джонсонъ оставилъ намъ двѣ драмы изъ римской исторіи, созданныя совершенно на другихъ началахъ. Въ его "Сеянѣ" врядъ ли встрѣчается какая-либо рѣчь или какое-либо событіе, незаимствованное изъ древнихъ источниковъ, и собственное его изданіе драмы наполнено такими мелкими ссылками, какихъ можно было бы требовать отъ новѣйшаго лѣтописца... Его дѣйствующія лица... говорятъ словами Тацита и Светонія, но это не живые люди". {Charles Knight. Studies of Shakspere, 1851, p. 405.} Шекспиръ понималъ, что его дѣйствующія лица прежде, чѣмъ быть римлянами, должны быть людьми; онъ чувствовалъ, что истина въ поэзіи должна быть полна жизни и очевидна сама собою; что если она проникла въ событіе, то никакая ссылка на источникъ не придастъ уже факту большой дѣйствительности. Онъ зналъ, что, подпирая искусство эрудиціей, невозможно придать прочности тому, что должно держаться не помощью матерьяльныхъ подпорокъ и устоевъ, а силою живого духа, которому оно служитъ тѣломъ, или вовсе держаться не будетъ.