Онъ грезитъ...
Оставимъ мы его въ покоѣ. Мимо!
Здѣсь, очевидно, авторъ хотѣлъ намекнуть, что Цезарь вѣритъ въ свою способность узнавать людей по физіономіямъ:
Кассій
Такъ худощавъ и голоденъ на видъ!
(Д. I, сц. 2).
Цезарь не хочетъ унизиться до того, чтобы узнать факты обыкновеннымъ путемъ. Онъ не разспрашиваетъ вѣщателя. Онъ идетъ царственнымъ путемъ знанія -- путемъ прямого воззрѣнія. Его снисходительность къ своимъ несовершенствамъ какъ бы символизирована въ царственномъ сознаніи своего физическаго недостатка: "Перейди направо, я глухъ на это ухо". Цезарь имѣетъ право сознаться въ такомъ недостаткѣ, какъ глухота, и это можетъ быть прилично для Цезаря. Если люди хотятъ, чтобы онъ ихъ слышалъ, то они должны потрудиться говоритъ ему въ правое ухо. Между тѣмъ около него можетъ быть шепчутъ слова, которыя хорошо бы ему было услышать, напрягая свой слухъ, справа ли, слѣва ли идетъ шепотъ. Въ характерѣ Цезаря, какъ онъ изображенъ Шекспиромъ, и при этомъ очень смутилъ критиковъ, поэтъ, между прочимъ, хотѣлъ, повидимому, выразить слѣдующую мысль: если человѣкъ не остается въ постоянномъ соприкосновеніи съ реальными фактами и со своею личностью въ ея реальности, то онъ можетъ самъ для себя стать чѣмъ-то легендарнымъ и миѳическимъ. Цезарь -- реальный человѣкъ,-- самъ для себя исчезаетъ передъ величіемъ Цезаря - миѳа. Онъ забываетъ себя, въ своей дѣйствительности, и знаетъ только ту легендарную власть, которая носитъ имя Цезаря. Онъ самъ для себя -- numen (вещь сама въ себѣ) и говоритъ о Цезарѣ въ третьемъ лицѣ, какъ о чемъ-то могущественномъ, существующемъ превыше его сознанія и внѣ его. И въ это самое время -- такова иронія минуты -- Кассій безжалостно пересчитываетъ Бруту всѣ недостатки, доказывающіе, что этотъ богъ не болѣе какъ жалкій смертный.
Юлій Цезарь появляется только въ трехъ сценахъ трагедіи. Въ первой сценѣ третьяго дѣйствія онъ умираетъ. Когда онъ появляется, поэтъ какъ бы старается обратить вниманіе скорѣе на слабости Цезаря, чѣмъ на его силу. Когда ему предлагаютъ корону, онъ падаетъ въ обморокъ, и придя въ себя, разыгрываетъ сцену театральнаго героизма. Онъ страдаетъ падучею, онъ глухъ, онъ ослабѣлъ. Онъ поддается пустымъ суевѣрнымъ надеждамъ и опасеніямъ Его рѣчь напыщена и надменна; онъ принимаетъ лесть, какъ нѣчто должное; онъ колеблется, высказываясь въ пользу непоколебимаго постоянства, онъ частью потерялъ уже свою способность понимать реальныя вещи и распоряжаться людьми и событіями. Почему же это такъ? И отчего трагедія носитъ все-таки названіе "Юлій Цезарь"? Почему Шекспиръ рѣшился представить намъ въ такомъ свѣтѣ самое выдающееся лицо римской исторіи? Изъ другихъ произведеній мы видимъ, что Шекспиръ не ошибся дѣйствительно въ пониманіи того, котораго онъ называетъ "могущественнымъ Цезаремъ" ("Гамлетъ" д. I, сц. 1), "Глубокомысленнымъ Цезаремъ" ("Антоній и Клеопатра" д. I, сц. 5), "побѣдителемъ, непобѣдимымъ смертью" ("К. Ричардъ III", д. III, сц. Г). Поэтъ -- пишетъ Гервинусъ -- если онъ намѣревался сдѣлать своею главною темою замыселъ республиканцевъ, не имѣлъ конечно права слишкомъ много интересоваться Цезаремъ; необходимость ему предписывала держать его на заднемъ планѣ и выдвигать лишь тѣ его стороны, которыя мотивировали заговоръ. Даже по Плутарху... характеръ Цезаря, незадолго до его смерти, сильно измѣнился къ худшему, и вотъ по этому то намеку Шекспиръ и обрисовалъ его" {"Шекспиръ" Гервинуса, пер. К. Тимофеева, т. III. стр. 126.}. Гэдсонъ даетъ подобное же поясненіе; "Мнѣ иногда приходило на мысль -- говоритъ онъ -- что драма была разсчитана на изображеніе Цезаря не такимъ, какимъ онъ былъ на самомъ дѣлѣ, а такимъ, какимъ онъ казался заговорщикамъ; на то, чтобы мы смотрѣли на него ихъ глазами такъ, чтобы и ихъ мы судили безпристрастно. Цезарь былъ такъ великъ, что они могли видѣть его лишь въ тѣхъ формахъ, какъ дѣти видятъ страшилища при лунномъ свѣтѣ, обманутыя при своей неопытности игрою воздушныхъ призраковъ". Гэдсонъ убѣжденъ, что во всемъ построеніи трагедіи можно открыть "тонкую и искусную иронію"; лишь въ ироническомъ смыслѣ можно принять, что Брутъ, этотъ поверхностный идеалистъ, затмѣваетъ величайшаго, практическаго генія міра.
Ни Гервинусъ, ни Гэдсонъ не разрѣшаютъ затрудненія. Юлій Цезарь дѣйствительно центральное лицо трагедіи: но не Цезарь, больной тѣломъ, съ умомъ, потерявшимъ прежнюю силу, энергію,-- не Цезарь, подверженный всѣмъ превратностямъ судьбы. Личное присутствіе Цезаря имѣетъ второстепенное значеніе и, когда онъ исчезаетъ со сцены, его можетъ замѣстить Октавій. Но духъ Цезаря господствуетъ надъ трагедіею; противъ этого духа Цезаря боролся Брутъ; но Бруту, всегда дѣлающему ошибки въ практической политикѣ, удалось убить только тѣло Цезаря; вчера слабый, онъ теперь возстаетъ, какъ чистый духъ, могучій и грозный и мститъ заговорщикамъ. Шекспиръ подчеркнулъ и. можетъ быть" подчеркнулъ излишне контрастъ слабости тѣлеснаго Цезаря въ первой половинѣ трагедіи съ могуществомъ Цезаря-духа во второй. Ошибка Брута состояла въ томъ, что онъ не понялъ, въ чемъ собственно заключалась настоящая сила Цезаря и дѣйствовалъ съ близорукой поспѣшностью и страстностью. Маркъ Антоній надъ тѣломъ своего повелителя говоритъ такъ:
Теперь