Такая женщина, какъ Порція, дорого платитъ за свое самообладаніе. Она не можетъ дешевою цѣною обильныхъ слезъ и истерическихъ криковъ отдѣлаться отъ страданій ея мучащихъ. Когда она плачетъ, каждая слеза вызвана самыми напряженными муками. И вслѣдствіе того, что она менѣе другихъ поддается, она можетъ внезапно надломиться. "Самыя сильныя сердца -- говоритъ Лэндоръ (Landor) -- разбиваются скорѣе всего". Будь Порція менѣе равна своему мужу, усвой она не такъ безусловно его планы и его стремленія, она можетъ быть осталась бы жива. Ея смерть, какъ и ея жизнь, устраняютъ всякое обыкновенное горе и радость; ея страданіе такого рода, которое дѣлаетъ насъ сильнѣе; и радость обязательнѣе долга и обладаетъ большею силою принужденія ко всему, что нравственно прекрасно. Шекспиръ, съ тонкимъ пониманіемъ, лишь изрѣдка выводитъ Порцію; иначе могъ бы въ драмѣ преобладать другой интересъ надъ тѣмъ, который онъ имѣлъ въ виду {Гэдсонъ (Shakespeare: his Life, Art and Characters, vol. II, p. 239; отмѣчаетъ трогательный эпизодъ, относящійся къ Порціи, которымъ Шекспиръ не воспользовался. При разставаніи Порціи съ Брутомъ въ Приморскомъ городѣ Элеѣ Порція старалась скрыть свое горе. "Но одна картина принудила ее наконецъ выдать себя. Сюжетъ картины былъ взятъ изъ греческой повѣсти, какъ Андромаха провожала своего мужа Гектора, уходящаго въ битву изъ Трои, и какъ Гекторъ передалъ и своего маленькаго сына, и какъ она не спускаетъ съ него глазъ. Порція, увидя картину и сравнивая свое положеніе съ положеніемъ Андромахи, заплакала; часто приходила она потомъ по нѣскольку разъ въ день смотрѣть картину и все плакала".}.
Послѣ смерти Цезаря, Кассій разсѣиваетъ толпу и говоритъ рѣчь. Шекспиръ не приводитъ ея намъ. Мы можемъ быть увѣрены, что она была горяча, проникнута торжествомъ побѣды и произвела дѣйствіе, мы можемъ быть увѣрены, что онъ не старался подобно Бруту избѣгать всякаго воззванія къ страстямъ. Характеристично въ идеалистѣ Брутѣ, что онъ говоритъ съ толпою римлянъ -- чувственною, измѣнчивою и неразумною, какъ бы для убѣжденія ея нужно было лишь спокойное обращеніе къ разуму и представленіе ей идеала справедливости. Онъ начинаетъ съ оправданія своего собственнаго поведенія, съ апологіи Бруту. Онъ говоритъ разсчитанно и сдержанно, пока не переходитъ отъ защиты себя къ прямому призыву къ патріотизму и любви къ свободѣ своихъ согражданъ; слѣдуетъ замѣтить, что хотя онъ съ самаго начала говоритъ прозой, однако въ этомъ мѣстѣ рѣчь его принимаетъ почти стихотворную форму.. Но Брутъ, совершенно неспособный разсчитать взаимодѣйствіе конкретныхъ силъ, дѣлаетъ еще болѣе важную ошибку. Когда, послѣ убійства Цезаря, Антоній является къ главнымъ руководителямъ заговора, Брутъ и къ нему обращается съ объясненіями, съ апологическою рѣчью. Кассій, въ частномъ совѣщаніи требовавшій смерти Марка Антонія, теперь обращается къ нему съ краткимъ и фактическимъ призывомъ къ его интересу:
Въ распредѣленьи новыхъ должностей
Твой голосъ будетъ вѣсъ имѣть такой же,
Какъ голосъ всякаго.
(Д. III, сц. 1).
Антоній проситъ позволенія говорить на похоронахъ Цезаря. Въ радости, что совершенно важное дѣло, которое, хотя кажется жестокимъ, было въ дѣйстительности милосердно, и для котораго онъ можетъ привести достаточныя "причины",-- Брутъ очень доволенъ случаю выказать себя великодушнымъ къ приверженцу Цезаря и соглашается. Кассій все настаиваетъ на выясненіи будущихъ отношеній Антонія къ заговорщикамъ:
Но скажи, въ какія
Ты отношенья вступаешь съ нами:
Какъ другъ? или мы должны идти