Пушистыя окошки, никогда

Ужъ не глядѣть на золотого Феба

Такимъ глазамъ.

(Д. V, сц. 2).

III.

Сюжетъ "Коріолана"-- гибель благородной жизни вслѣдствіе излишней гордости. Если долгъ былъ господствующимъ идеаломъ Брута, страсть къ великолѣпнымъ наслажденіямъ -- идеалъ Антонія и Клеопатры, то характеристиченъ по тону и по краскамъ для Коріолана -- идеалъ силы, сконцентрированной въ собственной личности. Величіе Брута есть вообще величіе нравственнаго сознанія; его внѣшній образъ не расширяется надъ цѣлымъ міромъ въ золотомъ туманѣ, подобно образу Антонія и не выступаетъ съ массивностью башни, какъ Коріоланъ. Брутъ уважаетъ свои идеалы и уважаетъ себя; но это самоуваженіе въ извѣстномъ смыслѣ безкорыстно. Высокомѣрное и страстное поклоненіе собственной личности, гордый эгоизмъ составляютъ для Коріолана источники слабости и силы. Брутъ ласковъ и внимателенъ ко всѣмъ -- къ слугамъ, къ мальчику Люцію, къ бѣднымъ, къ крестьянамъ, у которыхъ онъ не хочетъ отнимать ихъ трудно-заработанныхъ сбереженій. Тезей, въ "Снѣ въ Иванову ночь", великій повелитель и завоеватель, хорошо расположенный въ минуту отдыха и забавы, милостивъ и снисходителенъ къ грубымъ манерамъ и грубымъ шуткамъ аѳинскихъ ремесленниковъ. Въ Генрихѣ V, Шекспиръ выводитъ истинно-царственную личность, которая сохраняетъ живыя симпатіи къ самымъ бѣднымъ изъ своихъ подданныхъ и, возвышаясь надъ себялюбіемъ, благороднымъ безкорыстіемъ, избѣгаетъ высокомѣрія и самодурства. На почвѣ общей всѣмъ мужественности Генрихъ V сталкивается съ Джономъ Бэтсомъ и Михаиломъ Вильямсомъ; и великій король, сильный тѣмъ, что заключаетъ въ своей личности такой широкій запасъ простой здоровой мужественности, чувствуетъ душевное утѣшеніе и поддержку въ сознаніи своего равенства въ этомъ отношенія со своими подданными и солдатами. "Между нами будь сказано -- говоритъ Генрихъ,-- переодѣтый простымъ солдатомъ наканунѣ битвы, король такой же человѣкъ, какъ всѣ. Онъ ходитъ но землѣ и видитъ небо точь въ точь, какъ мы. чувства въ немъ такія же, какъ и у прочихъ людей. Отбросьте мишурный блескъ его сана, и онъ явится предъ вами во всемъ подобнымъ прочимъ смертнымъ. Пусть его замыслы выше нашихъ, но, будучи разъ разрушены, они разрушаются, какъ замыслы всѣхъ насъ" (д. IV, сц. 1) {Это мѣсто приведено по переводу А. Л. Соколовскаго; но тамъ передано весьма не точно въ частностяхъ мысли. Прим. перев.}. Короля отличаетъ лишь величіе отвѣтственности, которая возлагаетъ на него тяжелыя заботы и болѣе благородные труды. Таковъ смыслъ "Генриха V" Шекспира, смыслъ не аристократическій, но и не демократическій, въ новомъ значеніи этого слова.

"Всѣ нравственныя правила Коріолана въ драмѣ -- пишетъ Газлитъ -- сводятся къ одному: у кого мало, у того должно быть еще меньше, а у кого много, тотъ долженъ взять все, остающееся отъ другихъ. Народъ бѣденъ; поэтому онъ долженъ голодать. Онъ рабъ; поэтому надо его бить. Онъ заваленъ трудомъ; поэтому съ нимъ надо обращаться какъ съ вьючными животными. Онъ невѣжественъ; поэтому не должно допускать въ немъ сознанія, что онъ нуждается въ пищѣ, въ одеждѣ, въ отдыхѣ, что онъ порабощенъ, притѣсненъ и несчастенъ" {Characters of Shakspeare's Plays, p. 74 (ed. 1818).}. Это, просто невозможное сужденіе; это до крайности невѣрно; это -- одно изъ тѣхъ страстныхъ несправедливостей, которыя отъ времени до времени встрѣчаются въ сочиненіяхъ Газлита. Нравственныя правила Коріолана въ драмѣ гораздо болѣе близки къ тому, что совершенно противоположно указанію Газлита. Если бы у героя пьесы встрѣчалось сколько-нибудь человѣчныхъ симпатій, которыя мы видимъ у Генриха V, трагическій исходъ драмы сдѣлался бы невозможнымъ.

"Шекспиръ -- сказалъ одинъ великій современный поэтъ -- есть воплощеніе въ литературѣ безцеремоннаго феодализма {Walt Whitman, Democratie Vistas, p. 81.}. Шекспиръ, конечно, болѣе человѣченъ и менѣе случаенъ, чѣмъ феодализмъ; но справедливо, что онъ не демократъ въ новомъ значеніи этого слова. Онъ, очевидно, признавалъ все мужественное достоинство и силу національнаго англійскаго характера. Не подлежитъ однако же спору, что вездѣ, гдѣ народъ появляется у Шекспира въ массѣ, онъ почти всегда выставленъ мятежнымъ, непостояннымъ, неразсудительнымъ. Чтобы объяснить этотъ фактъ намъ не нужно допускать, что Шекспиръ писалъ, чтобы льстить предразсудкамъ jeunesse dorée (золотой молодежи) театровъ вѣка Елизаветы {См. Rümelin, Shakespeare Stadien, р. 222.}. Какъ могъ Шекспиръ представить иначе народъ? Во время Тюдоровъ народъ еще не выдвинулся. Народъ, подобно мильтоновскимъ полу-сотвореннымъ животнымъ,-- еще барахтался, стараясь высвободить заднія части своего тѣла изъ грязи. Средневѣковыя попытки противопоставить гнету возстанія крестьянъ и гражданъ, начинавшіяся обыкновенно убійствомъ, какого-нибудь лорда или епископа, были большею частью отчаянныя попытки, необдуманныя и опасныя, не поддерживаемыя никакимъ соотвѣтственнымъ дѣлу нравственнымъ принципомъ или матерьяльною силою. Только послѣ такого громаднаго дѣла, какъ дѣло 1789 года, только послѣ такого доказательства могущества, какое представила французская революція, могло обнаружиться мало но малу нравственное достоинство массъ, ихъ духъ самообладанія и самоотверженія, ихъ героическая преданность идеямъ, а не однимъ интересамъ. Шекспиръ изучалъ и изображалъ въ своихъ созданіяхъ тотъ міръ, который окружалъ его. Если онъ предсказывалъ будущее, то не такъ, какъ обыкновенные пророки, но лишь вполнѣ воплощая въ свои произведенія настоящее, въ которомъ заключается будущее.

Задавали вопросъ: если бы Шекспиръ жилъ позже однимъ поколѣніемъ, то на какой бы сторонѣ былъ онъ въ той великой борьбѣ, въ которой такъ благородно боролся Мильтонъ за свободу. Одинъ весьма проницательный критикъ, о которомъ уже было упомянуто -- Вернеръ -- находитъ въ авторѣ Гамлета и Лира мыслителя, стоящаго въ первыхъ рядахъ новыхъ патріотическихъ борцовъ мысли, предвѣстника той битвы, которую Англія начала прежде другихъ націй Европы. Трагедія "Гамлетъ" есть "вздохъ Прометея о свободѣ и независимости, о чести и вліяніи, о безопасности и мирѣ". Въ ней изображено столкновеніе уже отжившаго общества, ищущаго поддержки въ прошедшемъ, съ "идеей, вѣчно молодой, которой принадлежитъ все будущее". Но Шекспиръ -- прибавляетъ критикъ -- выставляетъ факты, характеризующіе революціонныя эпохи, не въ формѣ политическаго наставленія, но какъ вопросъ, поставленный судьбѣ, это какъ будто, "первая половина книги Іова" -- торжественное взвѣшиваніе добра и зла въ мірѣ, гдѣ ни то ни другое не берета перевѣса; и чѣмъ болѣе задумывался надъ этимъ поэтъ, тѣмъ рѣшительнѣе принимали видъ неразрѣшимой загадки политическія явленія и ихъ вліяніе на жизнь и характеръ отдѣльныхъ личностей {Ueber das Dunkel in der Hamlet-Tragedie, Von H. А. Werner. Jahrbuch der Deutschen Shakespeare Gesellschaft, т. V, стр. 87--81.}. Это истолкованіе политическихъ тенденцій Шекспира можно разсматривать лишь какъ остроумное вкладываніе новѣйшихъ идей между строкъ произведеній Шекспира.

Но точно также не можемъ мы согласиться съ поборникомъ такъ-называемой "реалистической" критики. Гюмелиномъ, что Шекспиръ уже въ эпоху Елизаветы замѣтилъ существованіе партіи роялистовъ и партіи круглоголовыхъ, а такъ какъ онъ находился въ личной связи съ молодой знатью времени Елизаветы, такъ какъ, будучи актеромъ, драматическимъ писателемъ и директоромъ театра, онъ принадлежалъ къ оппозиціи противъ пуританской буржуазіи, то "Шекспиръ былъ крайній роялистъ и самый рѣшительный приверженецъ партіи двора и дворянства". {Rümelin. Shakespeare-Studien, стр. 217.} Нѣтъ; если-бы Шекспиръ жилъ во время Мильтона, онъ, вѣроятно, провелъ бы жизнь, не высказываясь, и, не высказавшись, сошелъ-бы въ могилу. Онъ, вѣроятно, не истощалъ бы, подобно Мильтону, своихъ силъ на длинные и страстные памфлеты въ пользу той или другой партіи. Не думаемъ, чтобы онъ могъ удовлетворяться тѣмъ идеаломъ человѣка, который находимъ у кавалеровъ, съ ихъ храброю и театральною преданностью церкви и королю, церкви Лоуда и королю въ лицѣ Карла. Мы не можемъ себѣ представить Шекспира въ числѣ придворныхъ пѣвцовъ, насвистывающихъ на дрянной свирѣли "глупыя и жалкія пѣсни". Но точно также онъ не могъ принять, какъ полный идеалъ, идеалъ пуританъ. Сэръ Тоби Бэльчъ (въ "Двѣнадцатой ночи") не есть воплощеніе высшей мудрости, но Мальволіо не знаетъ, что отвѣтить, когда этотъ неудержимый рыцарь спрашиваетъ его: "Или ты думаешь, потому, что ты добродѣтеленъ, такъ не бывать на свѣтѣ ни пирогамъ, ни вину". "Имбирь жжетъ во рту", говоритъ клоунъ Фестъ ("Двѣн. ночь". Д. II, сц. 3) {Въ переводѣ А. И. Кронберга, эти слова вовсе не переведены, а замѣнены другими: "да ты-жъ еще и подавишься", не имѣющими въ текстѣ ничего имъ соотвѣтствующаго. Прим. перев.}; и этотъ фактъ долженъ войти во всякую надлежащую идею о человѣческой жизни. Если бы Шекспиръ жилъ во время Мильтона, онъ замѣтилъ бы расколъ, совершившійся въ человѣчествѣ, замѣтилъ бы удары, нанесенные человѣческому счастью и человѣческой культурѣ двумя противоположными идеалами, которые раздвоили истину, и горевалъ бы объ этомъ расколѣ и объ этомъ насиліи. Для него было бы невозможно достигнуть своего полнаго развитія, какъ артиста и какъ человѣка. Онъ вглядывался бы въ борьбу и снова, и снова у него вырывался бы крикъ страданія и негодованія: "чума, чума на оба ваши дома!".