Голландъ. Вѣрно. Вѣдь пословица говоритъ: "работай по призванію"; а это все равно, что сказать: "пусть правителями будутъ работники", значитъ, мы должны управлять государствомъ.

Бевисъ. Совершенная правда; мозолистая рука -- лучшій признакъ дѣльнаго человѣка.

(Генр. VI, ч. II, д. IV, сц. 2).

"Публика -- пишетъ Уальтеръ Бэджготъ,-- которая bona fide (искренно) прониклась бы смысломъ этой сцены, никогда не повѣрила бы благотворности всеобщаго нрава голосованія. Она сознавала бы, что существуетъ въ мірѣ глупость, а когда разъ человѣкъ дошелъ до этого глубокаго понятія, вы можете положиться на него на будущее время... Авторъ Коріолана никогда не вѣрилъ толпѣ, старался и другихъ предостеречь отъ этого. Но это политическое убѣжденіе не было еще у Шекспира самое сильное... У него были еще два убѣжденія болѣе или столь же сильныя. Первое -- чувство преданности старинной конституціи страны; не потому что она хороша, а потому что она уже существуетъ... Вторая особенность, которую мы приписываемъ его политическому убѣжденію, это -- недовѣріе къ среднему классу. Мы боимся, что онъ имѣлъ дурное мнѣніе о купцахъ... Вы вообще замѣтите, что вездѣ, гдѣ упомянута "гражданинъ", онъ дѣлаетъ или говоритъ что нибудь глупое {Не всегда. Напримѣръ, въ "Королѣ Ричардѣ II", Д. II, сц. 3, въ гражданахъ дѣйствуетъ, божественный инстинктъ", предостерегающій о грозящей опасности.}. Шекспиръ хорошо понималъ, что можно подкупить цѣлый классъ народа точно такъ же, какъ отдѣльную личность... Онъ вездѣ хвалитъ то умѣренное, благоустроенное, сообразующееся съ обстоятельствами правленіе, въ которомъ классъ собственниковъ имѣетъ нѣкоторое вліяніе, но не болѣе; на каждой страницѣ онъ выказываетъ живое сочувствіе къ тѣмъ широкимъ взглядамъ и великодушнымъ силамъ, къ любезной утонченности и безкорыстнымъ стремленіямъ, которыхъ, большею частью, недостаетъ именно этому классу общества. Онъ въ особенности поэта личнаго благородства, хотя во всѣхъ его сочиненіяхъ проглядываетъ чувство свободы, точно такъ же, какъ Мильтонъ -- поэтъ свободы, хотя мы найдемъ у него скрытое обращеніе къ личному благородству; и въ самомъ дѣлѣ, мы можемъ вполнѣ ожидать отъ нашихъ двухъ поэтовъ соединенія пониманія грубой и великодушной свободы съ пониманіемъ нѣжнаго и утонченнаго благородства, такъ какъ именно соединеніе этихъ двухъ элементовъ составляетъ характеристическое отличіе нашего общества и его историческихъ опытовъ {Walter Bagehot. Estimates of some Englishmen, and Scotchmen, pp. 257--260. См. вообще о литературѣ аристократическихъ и демократическихъ эпохъ статью автора "The Poetry of Democracy--Walt Whitman", въ "Westminster Review, July 871.}.

Хотя трагедія "Коріоланъ" почти неизбѣжно вызываетъ на разсужденіе о политическихъ мнѣніяхъ Шекспира. мы должны, все-таки, снова повторить, что главный жизненный элементъ пьесы заключается не въ политическомъ вопросѣ, а въ индивидуальномъ характерѣ и въ индивидуальной жизни. Трагическая борьба въ пьесѣ -- не борьба патриціевъ съ плебеями, а борьба Коріолана съ самимъ собою. Гибель приходитъ не отъ римскаго народа, а отъ патриціанскаго высокомѣрія и страстнаго упрямства самого Коріоалана. Если бы политическая борьба партій составляла главный интересъ драмы Шекспира. то трибуны должны бы быть крупнѣе очерчены. Они бы отличались чѣмъ-либо болѣе "лукавства" (Кор., д. IV, сц. 2). Какъ представители великаго принципа, или силы, стремящейся постоянно въ одномъ направленіи, они могли явиться достойными соперниками вожаковъ партіи патриціевъ; и гибель Коріолана ознаменовалась бы какимъ-нибудь пріобрѣтеніемъ и шагомъ впередъ въ приливѣ народнаго могущества {Я обязанъ этимъ замѣчаніемъ H. Th. Bötscher; Shakespeare in seinen höchsten Charactergebilden etc. Dresden. 1364, стр. 20.}. Драма Шекспира -- драма индивидуальности, понимая подъ этимъ словомъ всѣ связи долга и привязанности, которыя существуютъ между личностями, но не безличные принципы и идеи {"Его (Шекспира") драма -- драма индивидуальности... Шекспиръ не выказываетъ сознанія ни закона, ни человѣчества, будущаго нѣтъ въ его драмахъ, онѣ не знаютъ энтузіазма къ великимъ принципамъ. Его геній понимаетъ и суммируетъ прошедшее и настоящее, но не открываетъ пути къ будущему. Онъ разъяснялъ эпоху, но не предвѣщалъ новой". Joseph Mazzini Life and Writings, vol. II, p. 183--134. См. Rьmelin. Shakespeare-Studien, стр. 169--170.}. Ярко окрашенный и восторженный патріотизмъ замѣняетъ у Шекспира общіе политическіе принципы и идеи; жизнь отдѣльной личности расширяется и возвышается путемъ національной жизни, которой личность отдается съ радостью и гордостью.

Но гордость Коріолана не происходитъ отъ преданности какой-либо высшей силѣ, личности или принципу, или отожествленія себя съ ними. Она двойственна: это, во-первыхъ, страстное самоуваженіе, въ сущности эгоистическое, и, во-вторыхъ, страстный сословный предразсудокъ. Его натура вовсе не холодна и не себялюбива; его симпатіи глубоки, горячи и доказываютъ великодушіе; но аристократическая традиція провела около него рѣзкую и глубокую черту, и лишь въ границахъ этой черты онъ даетъ волю своимъ симпатіямъ. Къ удивленію трибуновъ, онъ соглашается занять подчиненное положеніе подъ начальствомъ Коминія. Онъ принимаетъ съ благосклонной снисходительностью преданность и вѣрность Мененія и относится къ старику съ сыновнимъ уваженіемъ -- съ чувствомъ сына, сознающаго, что онъ выше отца. Онъ принужденъ удалить разочарованнаго Мененія изъ лагеря вольсковъ; но онъ употребляетъ невинный обманъ, заставляя стараго сенатора думать, что онъ сдѣлалъ для возстановленія мира съ Римомъ болѣе, чѣмъ кто-либо другой. Онъ мужественно нѣженъ и неизмѣнно привязанъ къ Виргиліи, къ этой кроткой женщинѣ, съ которой онъ отдыхаетъ душою:

О, слаще мести

Мнѣ поцѣлуй твой, долгій какъ изгнанье!

Клянусь ревнивою царицей ночи,

Хранилъ я свято на губахъ моихъ