Его ногой. Вложить мечи. Молчите
Вы, граждане.
Такъ переходитъ внезапно Коріоланъ отъ бурной страсти къ безпомощности смерти; онъ падаетъ жертвою собственнаго гнѣвнаго эгоизма и отсутствія самообладанія. Мы остаемся съ сознаніемъ, что міръ потерпѣлъ большую потерю, что исчезъ навсегда береговой знакъ "противостоящій всякимъ трещинамъ". Мы видимъ, что жизнь болѣе мелкихъ людей идетъ своимъ порядкомъ; мы сдергиваемъ взрывы печали, въ насъ остается воспоминаніе, въ которомъ гордость смѣшивается съ жалостью.
Глава VII.
Юморъ Шекспира.
Этюдъ о Шекспирѣ, въ которомъ не было бы обращено вниманія на юморъ Шекспира, былъ бы существенно неполонъ. Характеръ и духовное развитіе человѣка, одареннаго способностью юмористически смотрѣть на вещи, должны во всѣхъ частностяхъ отличаться отъ характера и духовнаго развитія человѣка, который въ глубинѣ своей нравственной природы никогда не улыбнулся веселымъ смѣхомъ. Къ какому окончательному результату ни пришелъ Шекспиръ, какъ къ цѣли жизни, достигнутой долгимъ духовнымъ трудомъ, именно этотъ, а не другой результатъ получился частью вслѣдствіе юмора Шекспира. Юморъ долженъ быть признанъ, въ совокупности силъ, опредѣлившихъ орбиту мысли поэта, какъ сила, не уступавшая другимъ по своему значенію, всегда оказывавшая свое дѣйствіе, даже тогда, когда это дѣйствіе было менѣе замѣтно. Человѣкъ, черты лица котораго напряжены постоянно стремленіемъ къ одной серьезной цѣли и радость котораго доходитъ порою почти до сверхъестественнаго восторга, можетъ спуститься сквозь всѣ круги ада до самаго узкаго и низшаго круга; онъ можетъ подняться отъ одной райской сферы къ другой до тѣхъ поръ, пока станетъ въ самомъ сіяніи божественнаго величія; но врядъ ли ему удастся надлежащимъ образомъ воспроизвести нашу земную жизнь, какъ она есть, во всей ея широтѣ и во всемъ разнообразіи, которыя можно сравнить съ широтою г разнообразіемъ океана. Существовало небольшое число геніальныхъ людей, которые, одаренные проницательностью, подобно проницательности молніи, взглянули какъ бы сквозь жизнь и провидѣли вѣчныя истины, символомъ которыхъ является жизнь. Напряженно разглядывая священное значеніе іероглифовъ человѣческаго существованія, они не были способны замѣтить каррикатурныя формы этихъ іероглифовъ. Такіе люди не созданы для смѣха. Къ этой группѣ не принадлежитъ творецъ Фальстафа, Основы и Оселка.
Шекспиръ обладалъ въ отношеніи жизни болѣе широкимъ кругозоромъ и болѣе полною мудростью, чѣмъ какой-либо другой провидѣцъ, и потому могъ смѣяться. Отрадно помнить этотъ фактъ; онъ помогаетъ намъ освободиться отъ господства напряженныхъ и узкихъ натуръ, требующихъ подчиненія въ силу того, что онѣ понимаютъ лишь одну половину дѣйствительныхъ фактовъ нашего существованія и отрицаютъ все остальное. Шекспиръ могъ смѣяться. Но мы должны еще поставить вопросъ: "Надъ чѣмъ онъ смѣялся" и "какъ выражался его смѣхъ?" Существуетъ столько же различныхъ родовъ смѣха, сколько есть граней, отражающихъ въ общей душѣ человѣчества юмористическія явленія міра. Въ одной изъ своихъ грубыхъ, но умныхъ гравюръ, Гогартъ представилъ зрителей партера театра во время представленія какой-то смѣшной комедіи или фарса. Мы не видимъ и не можемъ узнать того, что происходитъ на сценѣ, мы можемъ уловить лишь отраженіе сцены на лицахъ зрителей, подобно тому, какъ мы заключаемъ о закатѣ солнца по вечернему блеску оконъ, обращенныхъ на западъ. Каждое изъ смѣющихся лицъ у Гогарта представляетъ иной видъ и иную степень пароксизма смѣха. Вотъ обычный любитель веселаго комизма, предающійся своему веселью открыто и не стыдясь этого; онъ очевидно вполнѣ охватываетъ комическій смыслъ представленія, и оно ему въ пору. Рядомъ съ нимъ, въ pendant, къ нему, изображеніе женщины, съ головой, откинутой назадъ для облегченія силы хохота; все ея расплывшееся жирное тѣло потрясено судорогой смѣха; она совсѣмъ безсильна. Съ другой стороны сидитъ зритель, который прошелъ черезъ высшій моментъ кризиса; онъ вытираетъ слезы и старается успокоиться, хотя это спокойствіе непрочно и временно. Ниже -- дѣвушка, лѣтъ восемнадцати или двадцати, безсодержательная мысль которой охвачена и занята продолженіемъ безвреднаго вздора; она смотритъ въ ожиданіи, увѣренная, что вотъ опять развернется новый цвѣтокъ чуда нелѣпости. Ея отецъ, человѣкъ, рѣдко отдающійся неприличному для него припадку, подпираетъ лицо рукою, а другою рукою, чтобы сдержать себя, сжалъ желѣзную рѣшетку, отдѣляющую оркестръ. Въ правомъ углу сидитъ юмористъ; его глаза, окруженные морщинами, прищурены; его воображеніе проводитъ предъ его мыслью шутку вторично. Въ противоположномъ концѣ сидитъ пожилая женщина, для которой уже минулъ періодъ сильныхъ тѣлесныхъ потрясеній; она смѣется потому, что знаетъ, что происходитъ нѣчто смѣшное, но слишкомъ тупа, чтобы знать, что именно тутъ смѣшного. Одинъ зритель, какъ замѣтно по его погруженію въ собственную мысль, смѣется потому, что объ этомъ подумаетъ кто-нибудь другой. Наконецъ, господинъ со вкусомъ, съ тонкими губами и задраннымъ кверху носомъ, смотритъ въ сторону; своимъ критическимъ равнодушіемъ онъ осуждаетъ веселую, неразборчивую забаву публики.
Всѣ эти смѣющіяся лица Гогарта очень обыкновенны, иныя же очень вульгарны; ихъ веселость вызвана тривіальнымъ забавнымъ представленіемъ. Если отъ этого смѣха мы перейдемъ къ смѣху лицъ геніальныхъ, смотрящихъ на представленіе жизненной драмы въ ея совокупности; если мы станемъ прислушиваться къ этому смѣху, какъ онъ съ вѣками накопляется и раздается все громче, насъ подавляетъ и почти оглушаетъ этотъ хоръ насмѣшки и шутки, кривлянья и дурачества, нѣжной веселости и негодующей сатиры, чудовищнаго шутовства и хитрой нелѣпости, горькаго надругательства отчаяннаго мизантропа и веселой, ласковой шаловливости съ человѣческимъ несовершенствомъ и сумасбродствомъ. Мы слышимъ изъ-подъ маски громкій хохотъ Аристофана, какъ раскаты его идутъ все громче и громче, пока онъ не переходитъ въ торжественный восторгъ или пока изъ его грохота не развивается изящное лирическое изліяніе. Мы слышимъ смѣхъ страстнаго негодованія Ювенала,-- негодованія "древней свободной души умершихъ республикъ" {Ювеналъ, это -- древняя свободная душа умершихъ республикъ; въ немъ заключается Римъ, въ бронзѣ котораго сплавились Аѳины и Спарта. Victor Hugo. William Shakespeare, стр. 45 (изд. 1869).}. И вотъ передъ нами Раблэ, со своимъ крупно-соленымъ дурачествомъ и съ серьезнымъ взоромъ, упорно направленнымъ на свободу, среди шутовскихъ вывертовъ и неприличій. Вотъ Сервантесъ, съ его утонченными кастильскими манерами и съ глубоко-меланхолическою веселостью, которая расходится съ энтузіазмомъ, наиболѣе дорогимъ его сердцу. И Мольеръ, со своимъ смѣхомъ, полнымъ безошибочнаго здраваго смысла, котораго не подкупаетъ ни мода, ни тщеславіе, ни дурачество, ни лицемѣріе, но который принуждаетъ всѣхъ ихъ быть скромными. И Мильтонъ, со смѣхомъ, полнымъ смѣлаго укора, подобно Иліи пророку, бросающій оскорбленіе врагамъ свободы и Англіи. И Вольтеръ, съ своимъ изворотливымъ и умнымъ презрѣніемъ, съ пылкой мозговой злобой; вотъ учтивая, любезная игра фантазіи Аддисона, не широко задуманная, но вздергивающая углы губъ гуманной улыбкой, пріятное блюдо веселости для англійскаго завтрака. И беззаботное мастерство Фильдинга -- во всей широкой обычной области комичнаго. А изысканная любовь Стерна къ странностямъ; его тонкая разсчетливость въ сферѣ невозможнаго и юмористическаго. А вотъ трагическій смѣхъ Свифта, свидѣтельствующій о гибели разума, о безнадежной потерѣ вѣры, любви и надежды въ человѣка. Какъ отличимъ мы смѣхъ Шекспира среди этого хора веселыхъ и ужасныхъ смѣховъ?
Прежде всего юморъ Шекспиръ разнообразенъ, какъ и весь его геній. Шекспиръ, какъ драматическій писатель, никогда не принимаетъ на себя обязательства проводить лишь одинъ взглядъ на жизнь. Открывая романъ Чарльза Диккенса, мы заранѣе увѣрены, что осуждены на избытокъ филантропіи; мы знаемъ, что авторъ будетъ стараться внушать намъ, что мы всѣ должны быть друзьями; должны, какъ люди и братья, быть въ восторгѣ отъ счастія, вызываемаго въ насъ присутствіемъ другихъ людей; мы знаемъ, что онъ протянетъ руку и мужчинѣ, и женщинѣ, и ребенку, мы заранѣе приготовлены къ оргіи благосклонности. Урокъ, получаемый нами отъ этого учителя, слѣдующій: за исключеніемъ немногихъ неизбѣжныхъ и невѣроятныхъ чудовищъ жестокости, всякій человѣкъ, естественно происходящій отъ Адама, склоненъ по своей природѣ ко всевозможнымъ милымъ добродѣтелямъ. У Шекспира мы встрѣчаемъ нѣжную веселость; онъ наслаждается отъ души ловкимъ остроуміемъ и веселымъ здравымъ смысломъ Розалинды; онъ въ состояніи укачивать какого-нибудь дурака такъ же нѣжно, какъ можетъ дѣлать этонянька, привычная къ новорожденнымъ дѣтямъ. Но Шекспиръ не обязывается быть всегда ярко и крайне любезнымъ. Вмѣстѣ съ Жакомъ онъ способенъ бранить свѣтъ, оставаясь постороннимъ и любознательнымъ наблюдателемъ интересовъ жизни въ томъ или въ другомъ направленіи. Вмѣстѣ съ Тимономъ онъ способенъ обращаться къ міру съ бѣшенствомъ, которое не меньше бѣшенства Свифта и находить въ мужчинѣ и женщинѣ такое же гнусное существо, какъ іегу. Иначе говоря, юморъ Шекспира драматиченъ, какъ и весь его геній.
Далѣе, хотя Шекспиръ смѣется неподражаемо, но одинъ смѣхъ его утомляетъ. Единственная пьеса фарсъ Шекспира, изъ сорока почти, "Комедія ошибокъ", написана въ самый ранній періодъ его авторства и вызвана другимъ подобнымъ произведеніемъ. Гервинусъ справедливо замѣчаетъ, что шутовскіе эпизоды этой пьесы связаны Шекспиромъ съ трагическою баснею, которая, вѣроятно, его изобрѣтеніе. Шекспиръ умѣетъ примѣшать веселость къ красотѣ, къ паѳосу, къ размышленію, и тогда онъ счастливъ и хорошо знаетъ, какъ блеснуть остроуміемъ или юмористически характеризовать личность; но въ чисто-комическомъ сюжетѣ поэтъ чувствуетъ себя какъ бы неловко. На этомъ основаніи, если бы не было другого, можно заподозрить, что "Усмиреніе своенравной" не вполнѣ произведеніе Шекспира. Второстепенная интрига и мелкіе эпизоды мало интересовали поэта. Но воображеніе поэта могло наслаждаться такими элементами человѣческаго характера, какъ пылкая сила характера Петручіо, его укрощающая буря находчивости, или личность побѣжденной мятежницы противъ законовъ пола, столь же энергичной въ роли преданной жены, какъ и въ роли дикой дѣвушки {Фармеръ (Farmer) почти сто лѣтъ тому назадъ сказалъ, что Шекспиръ написалъ только сцены съ Петручіо въ "Усмиреніи своенравной". Колльеръ нерѣшительно принялъ это мнѣніе, Грантъ Уайтъ развилъ его, и я (впослѣдствіи Флэй) опредѣлилъ его числами и приписалъ Шекспиру слѣдующія мѣста, хотя многія изъ нихъ передѣланы имъ изъ старой пьесы "Усмиреніе своенравной". Введеніе: дѣйст. II, сц. 1, I стр. 168--826 (? относительно 115--167); III. 2, 1, 125, 151-- 240; IV. 1, (и 2 Дусе); IV, 8, 5, (4, 6 Дусе); V. 2, 1, 1--180; короче: роли Катарины и Петручіо и почти вся роль Груміо съ ролями дѣйствующихъ лицъ, участвующихъ въ сценахъ съ ними, можетъ быть, кое-гдѣ другія случайныя черты (New. Sh. Soc. Trans. 1874. 103--ПО). Остальное все принадлежитъ тому, кто измѣнилъ и приспособилъ старую "Своенравную"; вѣроятно, это былъ Марло, такъ какъ встрѣчаются преднамѣренныя заимствованія или плагіаты изъ него въ десяти мѣстахъ (G. White), F. J. Furnivall, Preface to Gervinus' Shakespeare Commentaries, 1874. Я не могу принять мнѣніе, что Марло приспособлялъ "Усмиреніе своенравной".}.