Смѣхъ Шекспира не боится, повидимому, ничего, исключая, впрочемъ, собственнаго излишества. Когда онъ достигъ полнаго развитія, онъ не опасается ни энтузіазма, ни страсти, ни трагическаго напряженія, и они не чуждаются его. Традиціи англійской драмы допускали сближеніе серьезнаго съ комическимъ; но на долю Шекспира выпало сдѣлать одно частью другого; пропитать трагедію комизмомъ и комедію -- трагическою серьезностью. Въ "Докторѣ Фаустѣ" Марло, въ томъ видѣ въ какомъ это произведеніе дошло до насъ, сцены крайняго шутовства служатъ просто, какъ дивертисментъ послѣ ужаса и грозной торжественности трагическихъ сценъ. Хотѣлось бы вѣрить, что эти сцены грубаго шутовства были произведеніемъ какого-нибудь плохого театральнаго мастера, а не намѣренное униженіе своего искусства Марло, который лишенъ былъ юмористической способности. Сближеніе самыхъ возвышенныхъ сценъ съ шутовскими производитъ въ "Докторѣ Фаустѣ" такое же дисгармоническое впечатлѣніе, какое произвела бы группа голландскихъ мужиковъ, пирующихъ въ тавернѣ Теньера, помѣщенная въ одну изъ великихъ религіозныхъ или классическихъ картинъ Леонардо да-Винчи или Рафаэля. Серьезное и комическое въ этой пьесѣ помѣщены на различныхъ планахъ эффекта, и не могутъ ни помогать другъ другу, ни слиться въ одно цѣлое. Въ первой же трагедіи Шекспира существуетъ уже его новый пріемъ. Онъ не боится, что страсть и горе Ромео и Джульетты уменьшатся отъ того, что рядомъ съ ними сверкаетъ и блеститъ остроуміе Меркуціо, или потому что Кормилица задыхается и потѣетъ, разсказываетъ безконечныя сплетни и попиваетъ свою aqua vitae. Въ "Двухъ Веронцахъ", когда Юлія, переодѣтая, подслушиваетъ, какъ ея невѣрный любовникъ отдается Сильвіи, Хозяинъ засыпаетъ крѣпкимъ сномъ. Это совершенно въ порядкѣ вещей. Свѣтъ не принадлежитъ только страстной молодежи; дородное тѣло Хозяина имѣетъ свои права и обязанности: "А я было заснулъ". Здѣсь юморъ Шекспира составляетъ часть его вѣрности фактамъ, его довольства видѣть все такъ, какъ оно есть въ дѣйствительности, его справедливости и безпристрастія. Клоунъ смѣется надъ любовникомъ и не безъ извѣстной доли здраваго смысла, приличнаго клоуну. Шекспиръ не упускаетъ изъ виду ни одной стороны факта. Если дѣло имѣетъ обыденную, смѣшную сторону, то отчего же не отмѣтить это? Аффектъ лакея такъ же безспорно дѣйствителенъ, какъ и аффектъ героя, и въ мірѣ довольно мѣста и для героя и для лакея. Желательно знать, насколько одинъ можетъ объяснять другого.
Это кажущееся отчужденіе отъ собственныхъ созданій и кажущееся возвышеніе надъ ними, это полное безпристрастіе къ каждому дѣйствующему лицу, а иногда и ко всему драматическому дѣйствію, составляетъ то, что Шлегель назвалъ ироніей Шекспира. "Эта иронія -- говоритъ Шлегель -- могила всякаго энтузіазма. Мы доходимъ до нея только тогда, когда имѣли несчастіе видѣть человѣческую природу насквозь и когда намъ не остается другого выбора, какъ согласиться съ той печальной истиной, что "нѣтъ въ мірѣ вполнѣ чистой, настоящей добродѣтели и величія", или съ тѣмъ опаснымъ заблужденіемъ, что "можно достигнуть самаго высшаго совершенства". "Въ этомъ -- продолжаетъ критикъ -- мы можемъ, на основаніи предыдущаго, замѣтить въ самомъ поэтѣ, при всей его способности возбуждать самые сильные аффекты, нѣкоторое холодное равнодушіе, однако же, равнодушіе высшаго ума, охватившаго всѣ области человѣческаго существованія и пережившаго истинное чувство {Ueber dramatische Kunst und Litteratur. Vorlesungen von А. W. Schlegel, т. И (изд. 1811), стр. 70--71.}.
Въ этой критикѣ Шлегеля есть, повидимому, правда, но только повидимому. Безпристрастіе Шекспира относительно дѣйствующихъ лицъ и мотивовъ его драмъ не составляетъ дѣйствительнаго отчужденія отъ нихъ. Оно скорѣе коренится въ глубокомъ интересѣ, съ которымъ Шекспиръ относится къ сюжету пьесы, и въ его рѣшимости выставить этотъ сюжетъ добросовѣстно со всѣхъ сторонъ: "Мысль о немъ (пивѣ),-- восклицаетъ принцъ Генрихъ,-- однако, пришла мнѣ въ голову; значитъ, я уже рожденъ не съ королевскими привычками, тѣмъ болѣе, что не одинъ плебейскій вкусъ къ пиву разногласитъ съ величіемъ моего сана" ("Генр. IV", ч. II, д. II. сц. 2) {Переводъ этого мѣста А. Л. Соколовскимъ, приводимый здѣсь, очень далекъ отъ подлинника, но, въ данномъ случаѣ, не измѣняетъ впечатлѣнія. Примѣч. перев. }. Развѣ Шекспиръ менѣе восхищается величественною мужественностью Генриха оттого, что тотъ вспоминаетъ о такомъ ничтожномъ предметѣ, какъ пиво? Нисколько; Шекспиръ готовъ сознаться, что Генрихъ во всѣхъ мелочахъ вполнѣ человѣкъ, и потому, именно, величіе его мужественности укрѣпляетъ насъ и внушаетъ намъ какъ-бы личное чувство радости и гордости:
Я видѣлъ самъ, какъ Генрихъ молодой,
Прекрасный, какъ Меркурій окрыленный,
Въ блистающей бронѣ вскочилъ на лошадь,
Крутя ее такъ ловко, что, казалось,
То былъ крылатый геній, съ облаковъ
Опустившійся на огненномъ пегасѣ,
Чтобъ изумить весь міръ своимъ искусствомъ.