(Генр. IV, ч. I, д. IV, сц. 1).
Именно потому, что Шекспиръ такъ вполнѣ понималъ героическій элементъ въ Генрихѣ, онъ не боится испортить его репутацію, какъ героя, сознаваясь въ обыденныхъ эпизодахъ его жизни, заключаютъ ли они героическія черты, или не героическія. Если христіанѣйшему королю лакей передаетъ каждое утро парикъ черезъ отверстіе занавѣсокъ постели, это совершенно въ порядкѣ вещей, такъ какъ лакей можетъ потерять уваженіе, увидя своего великаго монарха безъ парика. Но Шекспиръ осмѣливается разсматривать своего героя "не прибраннымъ". "Вотъ человѣкъ, какъ онъ есть,-- бѣдное, голое, двуногое животное", восклицаетъ Лиръ, при видѣ дрожащаго Эдгара и, вмѣстѣ съ тѣмъ,-- "Какъ благороденъ разумомъ! Какъ безграниченъ способностями! Какъ значителенъ и чудесенъ въ образѣ и движеніяхъ! Въ дѣлахъ какъ подобенъ ангелу, въ понятіи -- Богу! Краса міра, вѣнецъ всего живого! ("Гамл." Д. II, сц. 2).
Шекспиръ видѣлъ и недостатки и величіе человѣческой природы; онъ не отрицалъ ни того, ни другого; поэтому его энтузіазмъ не подавленъ его состраданіемъ, его нѣжностью, его паѳосомъ, но составляетъ съ ними одно цѣлое. Дездемона рѣшается сказать неправду подъ страшнымъ вглядомъ своего мужа, но зато она говоритъ предъ смертью ложь, искупающую ея вину. Имогена, въ своемъ пылкомъ гнѣвѣ, оскорбляетъ на минуту Постума, но зато ея объятья говорятъ потомъ болѣе всякихъ оправданій. Женщина для Шекспира дороже ангела, и человѣкъ лучше Бога. На Вормскомъ сеймѣ, въ 1521 году, его императорское величество, не будучи силенъ въ нѣмецкомъ языкѣ, требовалъ отъ Мартина Лютера повторенія его длинной защитительной рѣчи на латинскомъ языкѣ. Потъ градомъ катился со лба Лютера, онъ задыхался, у него пересохло въ горлѣ. Герцогъ Брауншвейгскій, сидѣвшій рядомъ съ нимъ, послалъ слугу за тремя бутылками лучшаго эймбекскаго пива. "Я никогда не забуду этого благороднаго поступка -- пишетъ Гейне, въ порывѣ восхищенія къ обыденнымъ формамъ героизма нашего дорогого учителя Мартина Лютера -- онъ дѣлаетъ большую честь брауншвейгскому дому {Heine. Sämmtliche Werke, т V. Ueber Deutschland, стр. 76.}". Хозяинъ засыпаетъ въ то время, когда сердце Юліи едва не разрывается отъ отчаянія. Развѣ близость храпящаго Хозяина уменьшаетъ дѣйствительность горя Юліи? Развѣ изъ-за того, что монахъ Лоренцо разсуждаетъ о печальномъ концѣ сильныхъ наслажденій, мы обязаны предполагать, что любовь ничто иное, какъ иллюзія, преувеличенная Шекспиромъ. "Въ "Антоніи и Клеопатрѣ" шутовская личность приноситъ корзинку, въ которой спрятана красивая "змѣйка Нильская, что умерщвляетъ безъ боли и страданія". Изъ-за того, что каррикатурный поселянинъ является вѣстникомъ смерти къ великой египетской царицѣ, развѣ мы можемъ думать, что Шекспиръ относится равнодушно къ торжественности смерти? Развѣ смерть не реальна? Конечно, хотя и шутовской поселянинъ принесъ въ своей корзинѣ эту змѣйку, но "змѣя -- всегда змѣя" и окажется такою для Иры, для Харміаны и для Клеопатры. Смерть реальна. Горе и любовь тоже реальны, хотя Пьетро желалъ бы "веселой пѣсенки" чтобы усладить сердце, и хотя Хозяинъ уступаетъ наслажденію дремоты.
Трагедія у Шекспира становится еще трагичнѣе, потому что ее окружаютъ обыденныя мелочи жизни. Всѣ тѣ героическія произведенія, которыя такъ возвышенны, что пренебрегаютъ всѣмъ дѣйствительнымъ и обыкновеннымъ, подобно драмѣ эпохи Реставраціи и послѣдующаго періода, быстро получаютъ наклонность сдѣлаться псевдо-героическими и производятъ на насъ, наконецъ, впечатлѣніе комическое,-- впечатлѣніе смѣшной, невольной пародіи на истинное благородство чувствъ и поступковъ. Гекторъ становится Дроукансиромъ. Скульптурная группа, центръ которой составляетъ Уискерандосъ, дядья и племянницы стоятъ предъ нами въ угрожающемъ, но безвыходномъ положеніи, съ кинжалами, приставленными къ груди каждаго лица. "Шекспиръ", сказалъ одинъ нѣмецкій поэтъ, "прививаетъ къ своей трагедіи ядъ комизма и тѣмъ спасаетъ ее отъ великой болѣзни -- нелѣпости {Комическое есть естественный врагъ серьезнаго; оно относится къ трагическому, какъ краска, требуемая другою краской, къ этой другой (Гете); если живописецъ не даетъ смѣны краснаго и зеленаго, то, наконецъ, красное станетъ само зеленымъ. Такимъ образомъ, трагическое становится комическимъ, комическое -- скучнымъ. Въ примѣси юмора заключается нѣчто въ родѣ привитія коровьей оспы, съ цѣлью предохранить отъ развитія человѣческой оспы, т. е. отъ перехода въ каррикатурное. Только тогда путемъ прибавленія комическаго къ трагическому завершается цѣльность міра, цѣльность жизни. Вслѣдствіе этого, фигуры Шекспира не облечены всегда, какъ будто платьемъ, тѣмъ, паѳосомъ, который характеризуетъ каждую изъ нихъ; онѣ обладаютъ еще иными, болѣе легкими характеристическими чертами, которыя, при промежуточныхъ положеніяхъ, замѣняютъ первыя, пока этимъ приходится снова выступить и особенно въ этой смѣнѣ заключается чудная реальность жизни личностей драмы и самой драмы. Самая обыденная рѣчь въ обычныхъ обстоятельствахъ, самый смѣлый патетическій порывъ въ исключительныхъ положеніяхъ и между ними безконечное разнообразіе переходныхъ оттѣнковъ. Otto Ludwig, Shakespeare-Studien, стр. 7, 8.}. Если отбросить въ "Ромео и Джульеттѣ" сцены, въ которыхъ слуги показываютъ другъ другу шишъ, въ которыхъ Меркуціо шутитъ, въ которыхъ Кормилица даетъ волю своему пустому языку, въ которыхъ Капулетти хлопочетъ и волнуется,-- и оставить только сцены радости и горя любовниковъ,-- то какъ несущественны покажутся намъ ихъ наслажденія и печали! Для того, чтобы ангелы, въ сновидѣніи Якова, могли спускаться въ нашу юдоль и опять подниматься, необходима была "лѣстница, поставленная на землѣ и вершина которой достигала неба". Всѣ страстныя, могущественныя и духовныя силы человѣческой души дѣйствуютъ, энергичнѣе, когда опираются на подобную лѣстницу, имѣющую своимъ основаніемъ обыкновенную почву.
Можемъ ли мы подыскать такое выраженіе, которое охватило бы всѣ различные юмористическіе оттѣнки жизни, какъ они представлялись Шекспиру? Было бы слишкомъ рисковано принять какое-либо подобное выраженіе и построитъ на немъ теорію юмора Шекспира,-- теорію, къ которой факты принуждены были бы приспособиться. Однако, сравнивая трагическое и комическое развитіе человѣческихъ характеровъ въ драмѣ Шекспира, можно открыть по крайней мѣрѣ одну общую черту, черту комизма, какъ его понималъ поэтъ {См. "Шекспиръ" Гервинуса, пер. К. Тимофеева, томъ IV. "Драматическіе роды", стр. 404.}. Всякое проявленіе мысли, страсти или воли, которое выходитъ далеко за предѣлы обыкновеннаго уровня, трагично или содержитъ въ себѣ элементы возможной трагедіи. Всѣ проявленія мысли, страсти или воли, которыя остаются далеко ниже обыкновеннаго уровня, комичны или содержатъ въ себѣ элементы возможнаго развитія комедіи. Ромео -- личность трагическая, потому что въ немъ страсть любви выросла до громадныхъ размѣровъ, и ея вліяніе пагубно и разрушило его внѣшнюю, матерьяльную жизнь, жизнь, требующую границъ. Гамлетъ -- личность трагическая, потому что склонность къ размышленію развилась въ немъ въ такомъ направленіи и до такой степени, что перестала соотвѣтствовать конечности этой жизни. Ричардъ III -- личность трагическая, потому что воля его не удовлетворяется никакой новой побѣдой и стремится властвовать надъ цѣлымъ міромъ. Но Слендеръ -- личность комическая, когда любовь его къ милой Аннѣ Пэджъ представляетъ такое слабое влеченіе, что онъ принужденъ заимствовать всѣ заявленія своей страсти у своего дяди:
Шалло. Миссъ Анна, мой племянникъ любитъ васъ.
Слендеръ. Да, да люблю, какъ любую изъ женщинъ въ Глостерширѣ.
Шалло. Онъ будетъ содержать васъ, какъ настоящую барыню.
Слендеръ. Точно такъ-съ -- буду жить какъ любой длинно-хвостый и коротко-хвостый, по званію ниже эсквайра.
Анна Пэджъ. Добрѣйшій мистеръ Шалло, предоставьте ему объясниться въ любви самому.