Въ данномъ случаѣ, хотя мы не всегда можемъ сказать съ увѣренностью, что эта пьеса Шекспира предшествовала той, однако, порядокъ возникновенія его произведеній установленъ настолько, что мы можемъ съ увѣренностью опредѣлить послѣдовательность эпохъ измѣненія и развитія, имѣвшихъ мѣсто въ духѣ Шекспира. Не особенно важно знать, "Макбетъ"-ли предшествовалъ "Отелло ", или "Отелло" -- "Макбету"; это -- вопросъ чистаго любопытства въ области литературы; если вопросъ будетъ рѣшенъ, мы не особенно далеко уйдемъ въ пониманіи Шекспира сравнительно съ тѣмъ, когда вопросъ оставался сомнительнымъ. Эти оба произведенія принадлежатъ -- и принадлежатъ въ одинаковой мѣрѣ -- къ одному и тому же періоду исторіи мысли и творчества Шекспира и мѣсто этого періода въ цѣлой исторіи намъ безспорно извѣстно. Въ этой главѣ "Тимонъ Аѳинскій" сближенъ съ "Бурей", хотя, быть можетъ, въ промежуткѣ ихъ появленія была создана еще одна пьеса, или даже двѣ, или три. Они сближены, потому что "Тимонъ Аѳинскій" представляетъ самое сильное идеальное выраженіе негодованія Шекспира на міръ, тогда какъ "Буря" есть идеальное выраженіе того настроенія, которое смѣнило настроеніе негодованія -- выраженіе того патетическаго, но величественнаго, яснаго спокойствія, которымъ отличался послѣдній періодъ творчества Шекспира. Для цѣлей, которыя имѣетъ въ виду изслѣдованіе, подобное этому, мы можемъ видѣть въ "Бурѣ" послѣднее произведеніе Шекспира. Можетъ быть, это такъ и было въ дѣйствительности; можетъ быть, "Зимняя сказка" или "Цимбелинъ", или обѣ эти пьесы были созданы позже по времени. Для цѣлей, которыя поставило себѣ настоящее изслѣдованіе, не особенно важно знать, которая изъ нихъ появилась прежде, которая послѣ. Мы увидимъ, что эти три произведенія составляютъ отдѣльную маленькую группу, но въ "Бурѣ" всего лучше выразился тотъ духъ, который проникаетъ эти три пьесы, заканчивающія драматическое поприще Шекспира; поэтому для насъ "Буря" -- его послѣднее произведеніе {Профессоръ Ингрэмъ, въ своей статьѣ о "weak endings" Шекспира (см. объясненіе "weak endings" стр. 8 и 60), располагаетъ такимъ образомъ произведенія періода, когда Шекспиръ употреблялъ эту форму стиха: "Антоній и Клеопатра", "Коріоланъ", "Периклъ", "Буря", "Цимбелинъ", "Зимняя сказка", "Два благородныхъ родственника", "Генрихъ VIII". Съ эстетической точки зрѣнія "Антоній и Клеопатра" и "Коріоланъ", мнѣ кажется, болѣе связаны съ предшествующими, чѣмъ съ послѣдующими пьесами. Проф. Ингрэмъ склоняется къ мнѣнію, что "Макбетъ" долженъ быть помѣщенъ непосредственно передъ "Антоніемъ и Клеопатрой". Я пришелъ, независимо отъ него, къ тому же мнѣнію. "Тимонъ" долженъ быть помѣщенъ недалеко, и я думаю -- раньте "Бури". Замѣтьте, что "Периклъ", "Два благородныхъ родственника", и "Генрихъ VIII" представляютъ лить отрывки, принадлежащіе Шекспиру. Такимъ образомъ, "Буря", "Зимняя сказка" и "Цимбелинъ" остаются тремя полными произведеніями, которыя представляютъ послѣдній періодъ творчества Шекспира. Я разсматриваю въ этой главѣ "Тимона", какъ болѣе раннее произведеніе, но не слишкомъ далекое отъ упомянутыхъ.}. Мы старались какъ-бы уловить размѣръ поэтическаго теченія жизни Шекспира. Чтобы исполнить это надлежащимъ образомъ, мы должны считать скорѣе ударенія, чѣмъ слоги стиховъ этой жизни; если мы открыли послѣдній стихъ, имѣющій на себѣ удареніе, мы нашли истинный конецъ стиха, хотя бы за этимъ слогомъ и слѣдовалъ еще одинъ или два дальнѣйшихъ слога, обогащающихъ стихъ своимъ замирающимъ паденіемъ. Точно также "Тимонъ Аѳинскій" могъ быть въ дѣйствительности отдѣленъ значительнымъ промежуткомъ времени отъ тѣхъ открытій зла въ сердцѣ человѣка, которыя вдохновили монологи Гамлета и безумныя восклицанія Лира, но въ "Тимонѣ" негодованіе нашло свое идеальное выраженіе; это -- девятый валъ прилива безграничнаго и бурнаго моря человѣческой страсти.
"Тимонъ Аѳинскій", хотя по праву одна изъ наименѣе популярныхъ пьесъ Шекспира, принадлежитъ къ его лучшему періоду, и поэтъ вполнѣ увлекался сюжетомъ. Для насъ не существенны вопросы: написалъ ли Шекспиръ, какъ предполагаетъ Флэй, сперва часть, ему принадлежащую, и оставилъ пьесу неоконченною, такъ что ее додѣлалъ позднѣйшій драматургъ; или пьеса Шекспира была урѣзана и измѣнена для сцены, въ угоду публики, требовавшей комическихъ сценъ и шутокъ клоуновъ, что могло имѣть мѣсто или при жизни автора, или въ промежутокъ времени между его смертію и появленіемъ перваго изданія въ листъ; {См. отрицательную статью Н. Деліуса: "Ueber Shakespeare's "Timon of Athens", Jahrbuch der Deutschen Shakespeare Gesellschaft, T. И и статью Б. Чишвица (Tschischwitz): "Timon von Athen. Ein kritischer Versuch", Jahrbuch", т. IV. Есть и другая вѣроятная теорія, придуманная Ульрици и измѣненная Карломъ Эльце. Въ первомъ изданіи въ листъ Тимонъ оканчивается на стр. 99. Затѣмъ слѣдуетъ бѣлая страница (100). Затѣмъ сейчасъ же идетъ Юлій Цезарь, начинающійся не на стр. 101, но на стр. 109. Хотя въ пагинаціи перваго изданія въ листъ встрѣчаются неправильности, но такого перерыва между двумя пьесами мы нигдѣ не встрѣчаемъ. Листа, обозначеннаго и недостаетъ. Тимонъ оканчивается вмѣстѣ съ листомъ, обозначеннымъ hh, Юлій Цезарь начинается листомъ kk. Ульрици думаетъ, что Юлія Цезаря стали печатать раньше окончанія Тимона, вѣроятно потому, что рукопись Тимона требовала исправленій, которыя нельзя было сейчасъ сдѣлать. Рукопись Шекспира не была доставлена; пришлось составлять пьесу но спискамъ отдѣльныхъ ролей актера; эти списки были наполнены пропусками и вставками отрывковъ, не принадлежавшихъ Шекспиру. Карлъ Эльце добавляетъ предположеніе, что была возможность собрать только списки ролей главныхъ актеровъ. (Пьеса не была, повидимому, популярна и, быть можетъ, не давилась на сценѣ нѣсколько лѣтъ). Чтобы дополнить пьесу, издатели обратились, для второстепенныхъ ролей, къ старой пьесѣ: "Тимонъ Аѳинскій" (можетъ быть, написанной не очень задолго до пьесы Шекспира), которая могла принадлежать Джоржу Уилькинсу. Отсюда произошло то отсутствіе связи и послѣдовательности, которое находимъ въ пьесѣ, какъ она существуетъ въ настоящее время. См. предисловіе Карла Эльце къ Тимону, въ изданіи перевода Шекспира Тикомъ и Шлегелемъ, изданіи, сдѣланномъ нѣмецкимъ Шекспировскимъ Обществомъ. Этюдъ Флэя объ этомъ произведеніи см. въ "Transactions of the New Shakespeare Society".} или -- какъ думали Найтъ и Деліусъ и какъ теперь утверждаетъ Спэддингъ -- Шекспиръ обработалъ матерьялъ, оставленный какимъ-либо его предшественникомъ (можетъ быть, Джоржемъ Уилькинсомъ).
Съ небольшими исключеніями, тѣ части пьесы, гдѣ говоритъ Тимонъ, могли быть созданы лишь рукою Шекспира Если подобныя предположенія могутъ имѣть какую-либо дѣну, можно рискнуть утвержденіемъ, что въ то время, когда писана была эта пьеса, Шекспиръ успѣлъ смирить въ себѣ порывы страсти до того, что они ограничились лишь бѣшенствомъ противъ существующаго въ мірѣ зла. Пьеса оставляетъ въ насъ впечатлѣніе вполнѣ здраваго отношенія Шекспира къ предметамъ. Онъ могъ такъ полно и безбоязненно войти въ настроеніе духа Тимона, потому что самъ былъ уже обезпеченъ отъ всякой опасности подпасть болѣзни Тимона. Онъ уже выучился бороться со зломъ и побѣждать его; онъ выучился прощать. И потому онъ могъ дерзнуть высказывать то негодованіе противъ міра, которое составляло, навѣрно, и для него искушеніе, но которому онъ не поддался вполнѣ никогда.
Повидимому, около этого періода умъ Шекспира сильно занимали вопросы: Какъ должны мы встрѣчать обиды, наносимыя намъ нашими ближними? Какъ должны мы относиться къ тѣмъ, которые наносятъ намъ обиды? Какъ охранить наше внутреннее я отъ хаоса среди всего зла, встрѣчающагося въ мірѣ? Какъ достигнуть наибольшей справедливости и наибольшаго благородства, съ которыми нашъ духъ можетъ встрѣчать измѣнчивость и бѣдствія жизни? Въ Тимонѣ мы видимъ одинъ отвѣтъ, который человѣкъ можетъ дать бѣдствіямъ жизни: онъ можетъ излитъ на міръ безплодное, самоубійственное бѣшенство. Шекспиръ интересовался судьбою Тимона, не только какъ драматическимъ этюдомъ и не только въ виду нравственнаго поученія, но потому, что въ этомъ аѳинскомъ мизантропѣ онъ узнавалъ кого-то знакомаго, кого-то весьма близкаго, именно, того Тимона, который жилъ въ самой душѣ Шекспира. Должны ли мы колебаться допустить, что въ душѣ Шекспира жилъ подобный Тимонъ? Мы привыкли такъ неразсудительно говорить о снисходительности и о терпимости Шекспира, что намъ легче представить Шекспира относящимся снисходительно къ низости и злу, чѣмъ дошедшимъ до безпредѣльнаго бѣшенства и негодованія противъ нихъ -- до бѣшенства и негодованія, иногда переходящихъ всякую мѣру и разростающихся надъ всѣмъ преступнымъ человѣческимъ родомъ. Безспорно, что наслажденіе, которое Шекспиръ находилъ въ изученіи характеровъ, его живая и проницательная симпатія къ человѣческимъ личностямъ почти всякаго рода -- спасли его отъ всякой продолжительной несправедливости въ отношеніи къ внѣшнему міру. Однако, едва ли можно сомнѣваться, что творецъ Гамлета, Лира, Тимона ясно видѣлъ и глубоко чувствовалъ, что во внѣшнемъ мірѣ и въ человѣческой душѣ существуетъ болѣе мрачная сторона.
Шекспиръ вѣчно ясный, благосклонный и веселый, это -- миѳическій Шекспиръ. Человѣкъ, котораго можно въ самомъ дѣлѣ открыть за его пьесами, былъ человѣкъ, котораго искушали крайніе порывы страсти, который обладалъ сильной волею и въ которомъ его высшее я произнесло приговоръ въ пользу господства разума. Поэтому-то онъ рѣшилъ хорошенько устроить свою матерьяльную жизнь и исполнилъ это. Онъ рѣшилъ также, что приведетъ свой духъ въ гармонію съ высшими фактами и законами міра; и эту работу онъ исполнилъ могучимъ пріемомъ, свойственнымъ его натурѣ. Его произведенія производятъ на насъ впечатлѣніе длиннаго изслѣдованія работы самообладанія,-- самообладанія, соединеннаго съ предоставленіемъ своей личности высшимъ фактомъ и высшимъ закономъ человѣческой жизни. Шекспиръ стремился овладѣть собою, но эта власть надъ собою должна была быть не та мелкая, педантическая власть, которой можетъ научить католическій духовникъ или правила какого - либо руководства къ морали, но власть широкая, могущественная, ясная и спокойная; и долгія усилія позволили ему, наконецъ, достичь этого. Невозможно представить себѣ, чтобы Шекспиръ прожилъ жизнь, прочувствовалъ всѣ ея недостатки, ея бѣдствія, ея горе, и ни разу не испыталъ искушенія Тимона -- искушенія ожесточеннаго негодованія. Существовалъ ли человѣкъ,-- мужчина или женщина,-- стремившійся къ добру и нашедшій жизнь не всегда гладкою и пріятною,-- существовалъ ли такой человѣкъ, который не пріютилъ бы въ себѣ Тимона, если не на дни или на недѣли, то на часы; если не на часы, то хотя бы на тяжелыя минуты,-- Тимона, неспособнаго примириться съ обычнымъ ходомъ жизни и отчаянно отрывающагося отъ него съ криками безсильнаго и страстнаго возмущенія? И когда потомъ этотъ человѣкъ входитъ въ сдѣлку съ жизнью и съ человѣческимъ обществомъ, они для него уже не тѣ, чѣмъ были прежде. Музыка его жизни потеряла свою звучность; струны ея стали глуше. Или нервъ переродился въ сухожиліе, или человѣкъ оказывается болѣе равнодушнымъ къ страданію, или, отъ времени до времени, срывается съ его губъ ѣдкое слово, непонятное для тѣхъ, кто зналъ его лишь такимъ, какимъ онъ былъ прежде.
Создавая характеръ Тимона, Шекспиръ уже пріобрѣлъ силу драматически отдѣлиться отъ собственной личности. Было бы совершенно несогласно со всѣми привычками генія драматурга, если бы онъ выработалъ одно изъ своихъ дѣйствующихъ лицъ, какъ маску, скрывающую его собственное лицо, и въ страстныхъ лирическихъ монологахъ освободился отъ тѣхъ чувствъ, которыя его мучили. Нѣтъ. Шекспиръ, создавая Тимона, достигъ самообладанія и могъ съ полнымъ безпристрастіемъ перенестись въ личность молодого аѳинскаго баловня счастія. Во многихъ случаяхъ Шекспиръ употреблялъ слѣдующій пріемъ творчества: найдя какой-либо основной пунктъ сочувствія между главнымъ дѣйствующимъ лицомъ драмы и самимъ собою въ прошедшемъ или въ настоящемъ, онъ обезпечиваетъ свою свободу отъ изліяній чисто лирическихъ тѣмъ, что изучаетъ элементъ, общій ему и его созданію, при условіяхъ, далекихъ отъ тѣхъ, которыя имѣли мѣсто для него самого.
Въ первой сценѣ, Тимонъ, окруженный аѳинскими паразитами, разбрасывая неразсчетливо свои чувства и свои богатства, живетъ въ беззаботной пріязни съ человѣчествомъ и съ самимъ собою. Подобно Лиру, онъ мало понимаетъ свое собственное сердце и ничего не различаетъ въ сердцахъ и въ жизни окружающихъ его людей. Дѣло жизни для него -- лѣтняя прогулка. Онъ живетъ, какъ во снѣ; онъ -- какой-то добрый геній, которому прислуживаютъ духи, призванные магическимъ процессомъ его расточительности. "Мы рождены для благотворенья; а что мы можемъ назвать своею полною собственностью, если не имущество нашихъ друзей? О! какое драгоцѣнное утѣшеніе заключается въ мысли, что такое множество людей можетъ подобно братьямъ, располагать состояніемъ другъ друга!" (Д. I, ец. 2) Вентидій заключенъ въ тюрьму за долги и присылаетъ слугу, прося пять талантовъ. Тимонъ, не видѣвшій низости этого человѣка, восклицаетъ:
Вентидій благородный!
Ну, хорошо. Не такъ я сотворенъ,
Чтобъ покидать пріятеля въ то время,