Что существующій монологъ имѣетъ драматическое значеніе (IV).
Что слогъ и языкъ Шекспировскіе (V).}. Съ эстетической точки зрѣнія трудно что-нибудь прибавить къ критикѣ Де-Кэнси (De Quincey). "Необходимо было выразить и дать почувствовать зрителю исчезновеніе начала человѣческаго и выступленіе на сцену начала дьявольскаго. Возникъ иной міръ, и убійцы унесены изъ области дѣлъ человѣческихъ, цѣлей человѣческихъ, желаній человѣческихъ. Они преобразились. Лэди Макбэть "потеряла полъ"; Макбетъ забылъ, что онъ рожденъ женщиною; оба приняли на себя подобіе дьяволовъ, и міръ дьяволовъ внезапно раскрылся передъ нами. Но какъ яснѣе выказать это и сдѣлать ощутительнымъ? Для того, чтобы возникъ новый міръ, старый необходимо долженъ временно исчезнуть. Убійцы и убійство должны быть уединены, отрѣзаны неизмѣримой пропастью отъ обыкновеннаго прилива и послѣдовательности человѣческихъ дѣлъ, намъ должно дать почувствовать, что обыденная жизнь внезапно пріостановилась, погрузилась въ сонъ, въ обморокъ, замерла въ грозной неподвижности; время должно перестать существовать; отношеніе къ внѣшнему міру должно прекратиться; все должно само собою оцѣпенѣть въ мертвенности пріостановки всякой земной страсти. Поэтому, когда все совершено, когда темное дѣло закончено, міръ тьмы исчезаетъ, подобно торжественному облачному видѣнію; слышенъ стукъ въ ворота, и по этому звуку мы узнаемъ, что началась реакція; человѣческое начало снова хлынуло на начало дьявольское; пульсъ жизни забился снова, и возобновленіе обычнаго хода дѣлъ въ мірѣ впервые даетъ намъ почувствовать тотъ грозный перерывъ, который пріостановилъ этотъ обычный ходъ {De Quincey's Works (1-st ed.), vol XIV, p. 197. Боденгатедтъ (Bodenstedt) (цитируемый у Furness: Variorum Shakespeare: Macbeth, p. 110) пишетъ о привратникѣ: "Во всякомъ случаѣ, неповоротливая комичность имѣетъ трагическую подкладку; онъ никакъ не думаетъ, называя себя "привратникомъ въ аду", насколько онъ близокъ къ истинѣ. Что всѣ эти мелкіе грѣшники, идущіе "по гладкой дорожкѣ на потѣшный огонь", въ сравненіи съ тѣми великими преступниками, чьи ворота онъ охраняетъ?"}.
Въ "Лирѣ", гдѣ всѣ остальные элементы творчества Шекспира достигаютъ болѣе глубокой и напряженной дѣятельности, чѣмъ въ другихъ его произведеніяхъ, совершилось вполнѣ взаимное проникновеніе элементовъ юмористическихъ, патетическихъ и трагическихъ. Когда Лиръ при содѣйствіи "просвѣщеннаго судьи", бѣднаго Тома, и его "товарища" по правосудію, шута, призываетъ къ отвѣту скамейку, представляющую Гонерилью, мы не улыбаемся, мы врядъ ли въ состояніи сожалѣть; мы смотримъ на эту сцену, воздерживаясь отъ сужденія, какъ на какой-то таинственный, каррикатурный іероглифъ, значеніе котораго мы хотимъ отыскать. Въ каждомъ словѣ, произнесенномъ Лиромъ, Эдгаромъ или шутомъ, и точно такъ же во всей драмѣ трагическая серьезность облечена въ фантастическую, пеструю одежду. Писатель какъ бы смотритъ на человѣческую жизнь съ точки зрѣнія, находящейся внѣ этой жизни и выше ея, съ которой она въ цѣломъ кажется какой-то чудовищной траги-комедіей, гдѣ все ужасное смѣшно, а все смѣшное -- ужасно.
Если въ продолженіе періода трагедій Шекспиръ удерживаетъ сколько-нибудь стремленіе наблюдать въ жизни комическій элементъ случайностей, эти случайности будутъ уже не тѣ, которыя возбуждали въ насъ смѣхъ въ "Комедіи ошибокъ". Это, скорѣе, будетъ отрывокъ титаническаго фарса, надъ которымъ намъ видно какое-либо приближающееся ужасное событіе и который внушенъ глубокой идеей о "распаденіи міра" {Слово, которое Гейне прилагаетъ къ Аристофану: Weltvernichtungsidee. }. Такой же изумительный образчикъ фарса, проникнутаго идеей распаденія міра, нашелъ Шекспиръ въ жизнеописаніи Антонія у Плутарха, позволилъ ему развиться и облечься красками въ своемъ воображеніи, и перенесъ его въ свою пьесу. На кораблѣ Помпея властители міра, взявшись за руки, пляшутъ египетскую вакханалію, принимая участіе въ шумномъ хорѣ: "Пусть все пляшетъ и кружится, міръ пока не завертится". А Менасъ шепчетъ своему начальнику, прося его позволенія отрѣзать канатъ и перерѣзать тріумвировъ. Въ огромной картинѣ Орканьи (Orcagna) мы видимъ страшный образъ смерти, которая, вооруженная косой, спускается сквозь ясную атмосферу на веселое и беззаботное общество пирующихъ въ саду красивыхъ дворянъ, мужчинъ и женщинъ, между тѣмъ какъ они льнутъ другъ къ другу, ласкаютъ собакъ и соколовъ и слушаютъ музыку струнныхъ инструментовъ. Въ сценѣ празднества у Шекспира присутствіе смерти какъ бы болѣе скрыто, болѣе сплетено съ самою сущностью вещей, и ея господство надъ жизнью какъ бы вѣрнѣе; она проходитъ мимо, но проходитъ какъ бы съ иронической улыбкой надъ самоувѣренностью властителей міра и надъ шумнымъ, безсодержательнымъ торжествомъ жизни, которое она имъ временно дозволяетъ справлять. Если Шекспиръ теперь займется сатирою, его сатира не будетъ походить на тѣ ясныя и легкія насмѣшки надъ модой и надъ аффектаціей эпохи, которыя нравились аристократической молодежи театраловъ въ прежнемъ произведеніи: "Безплодныя усилія любви". Сколько онъ пережилъ съ тѣхъ поръ! Теперь сатира поэта обратится въ глубокую и ожесточенную жалобу страждущей души, въ безумныя обвиненія противъ природы и человѣка, высказываемыя Лиромъ, или въ ювеналовскую сатиру аѳинскаго мизантропа.
Всякій страстный геніальный человѣкъ возмущается противъ недостатковъ того, что существуете, противъ низостей жизни. Большинство изъ насъ уступаете тому, что существуетъ, подписываете союзный договоръ съ нимъ, съ обязательствомъ взаимной услуги, и кончаетъ полнымъ соглашеніемъ съ міромъ и съ жизнію. Замѣчательно, что въ Шекспирѣ возмущеніе противъ существующаго усиливалось съ годами какъ въ интенсивности, такъ и въ объемѣ. Въ тридцать и въ тридцать пять лѣтъ онъ находилъ въ мірѣ менѣе возмутительныхъ вещей, чѣмъ въ сорокъ. Міръ не подчинилъ себѣ Шекспира и не подкупилъ его ни силой обѣщанія благъ, ни угрозой. Если онъ дошелъ до яснаго спокойствія духа, то не путемъ эгоистичнаго или беззаботнаго соглашенія съ существующимъ. Негодованіе Шекспира не смѣнилось эгоистическимъ предоставленіемъ міру идти своимъ порядкомъ (laissez faire).
Однако, Шекспиръ достигъ яснаго спокойствія. Еще разъ, передъ концомъ его дѣятельности, его веселость стала ясною и нѣжною. Гдѣ-нибудь въ полѣ въ Варвикширѣ, въ свѣжее утро, когда начинаютъ пробиваться "царскія кудри", поэтъ создалъ Автолика; тутъ совершилось какъ бы возвращеніе къ прежней юношеской веселости. Но, къ томъ же произведеніи, гдѣ мы встрѣчаемъ Автолика, предъ нами возникаетъ серьезный и благородный образъ Герміоны. Отъ этого спокойнаго и возвышеннаго образа Шекспиръ можетъ перейти къ простодушному веселью сельскаго праздника; онъ можетъ наслаждаться нетребовательнымъ счастьемъ деревенскихъ клоуновъ- онъ находитъ удовольствіе въ веселомъ отрицаніи всякаго порядка и всякой честности, которое высказываетъ Автоликъ, самый забавный мошенникъ; его трогаетъ и проникаетъ чувствомъ изящнаго чистая и живая радость Пердиты среди ея цвѣтовъ. Теперь, когда Шекспиръ всего крѣпче установилъ свой домашній очагъ, онъ предается воображеніемъ несдержанѣе всего наслажденію праздности {Читатели "Fifine at the Fair" Броунинга должны придать экзотерическій смыслъ словамъ о "домашнемъ очагѣ" и вспомнить замѣчательно блестящій и энергическій этюдъ о причинахъ нашей любви къ праздности въ первыхъ отдѣлахъ этой поэмы.}. Точно также, именно тогда, когда онъ наиболѣе серьезенъ, его улыбка можетъ быть всего яснѣе и нѣжнѣе. Однако, былъ одинъ родъ смѣха, который ненавидѣлъ въ это время Шекспиръ: это -- смѣхъ Антоніо и Себастіана, безсодержательный и принужденный смѣхъ ограниченныхъ головъ, ничего не уважающихъ и не любящихъ сердецъ. Въ хитромъ плутовствѣ Автолика нѣтъ ничего преступнаго, онъ находитъ, что небесныя силы въ союзѣ съ нимъ: "Я вижу, что сама судьба не позволяетъ мнѣ быть честнымъ, хотя бы я этого захотѣлъ самъ; она такъ и суетъ добычу мнѣ въ ротъ" ("Зимняя сказка", д. IV, сц. 3). Врядъ ли многихъ разбойниковъ создалъ Карлъ Моръ Шиллера. Но ужъ, конечно, ни одинъ веселый человѣкъ не въ состояніи прочесть "Зимнюю сказку", не почувствовавъ, что его пальцы чешутся отъ нечестнаго, но пріятнаго побужденія; что его интересуетъ, съ точки зрѣнія не вполнѣ добродѣтельной, лугъ, на которомъ сушится бѣлье сосѣда, и что ему очень хотѣлось бы отправиться хоть разъ съ Автоликомъ на какую-либо бродячую и мошенническую экспедицію.
Глава VII.
Послѣднія пьесы Шекспира.
Во всѣхъ предыдущихъ главахъ мы, преимущественно, разсматривали развитіе мысли и творчества Шекспира. Для подобнаго изслѣдованія, прежде всего, требовалась хронологическая схема послѣдовательности пьесъ Шекспира, которая могла быть принята, какъ, вообще, заслуживающая довѣрія. Но, къ счастію, нѣтъ необходимости для подобнаго изслѣдованія опредѣлять въ каждомъ частномъ случаѣ, какъ одна пьеса слѣдовала за другою. По многимъ причинамъ было бы важно и интересно знать точно эпоху появленія въ свѣтъ каждаго произведенія Шекспира, но это сдѣлано не было, и мы можемъ съ увѣренностью сказать, что это никогда сдѣлано не будетъ. Мы достигли того, что намъ безусловно необходимо, чтобы понять во всѣхъ существенныхъ ея чертахъ исторію характера и творчества Шекспира, когда мы установили послѣдовательность не пьесъ Шекспира, а его основныхъ представленій истины, его самыхъ интенсивныхъ моментовъ вдохновенія, его величайшихъ открытій въ области человѣческой жизни.
Въ развитіи каждаго художника и каждаго человѣка есть періоды ускореннаго существованія, когда завоеванія въ области духа совершаются безъ всякихъ усилій, и цѣли достигаются легко, почти непроизвольно. Въ эти эпохи не человѣкъ ищетъ истины, но истина сама ищетъ и находитъ его; не человѣкъ строитъ прекрасные образы, но красота сама преслѣдуетъ человѣка своими видѣніями, появляется предъ нимъ неожиданно и подстерегаетъ его. Эти періоды получаются, какъ результатъ или долгой нравственной борьбы, которая кончилась побѣдою, или внезапнаго освѣщенія міра радостью жизни, или сильнаго горя и самоотверженія. Подобныя эпохи открытій въ области духа составляютъ непосредственную или болѣе отдаленную подкладку творчества художника, и въ нихъ зарождается это творчество. Можетъ быть, изъ многихъ произведеній искусства, какое-либо одно произведеніе послужитъ высшимъ и безусловнымъ выраженіемъ отдѣльному жизненному опыту, и это произведеніе,-- создано ли оно въ самый моментъ опыта, или черезъ десять лѣтъ послѣ него -- въ сущности принадлежитъ эпохѣ нравственнаго кризиса, его вызвавшей. Лирическіе писатели, обыкновенно, сейчасъ-же высказываются, когда почувствуютъ острый ударъ радости или страданія. Драматическіе писатели, которые нуждаются въ нѣкоторой независимости отъ своихъ личныхъ чувствъ для того, чтобы ихъ созданія вышли чисты и вѣрны, чаще высказываются не сейчасъ, а черезъ нѣкоторый промежутокъ времени, когда они достигли самообладанія.