Въ разсказѣ миссисъ Куикли о смерти Фальстфа паѳосъ и юморъ сливаются въ одно. "Онъ скончался такъ тихо, какъ можетъ умереть одинъ невинный младенецъ. Онъ отошелъ между двѣнадцатымъ и первымъ часомъ, какъ разъ въ промежутокъ между приливомъ и отливомъ. Я, какъ только увидѣла, что онъ началъ обдергивать рубашку, играть цвѣтами и смотрѣть на концы своихъ пальцевъ, такъ тотчасъ и смекнула, что ему осталась одна дорога. Носикъ у него заострился, какъ перо, и онъ заболталъ что-то о зеленыхъ поляхъ" {Dr. Newman эпизодически (въ видѣ примѣра) разбираетъ право на помѣщеніе въ текстѣ исправленій Теобольда (Theobald). Grammar of Assent, p. 264--270.}. Это вызываетъ въ насъ одновременно улыбку и слезы. Однако, и здѣсь соединеніе паѳоса съ юморомъ ограничивается эпизодомъ; и здѣсь не былъ созданъ цѣльный патетико-юмористическій характеръ, подобный шуту въ "Королѣ Лирѣ".
Тѣмъ не менѣе, толстый рыцарь исчезаетъ отъ насъ патетически и исчезаетъ навсегда. Фальстафъ въ "Виндзорскихъ проказницахъ" совсѣмъ другая личность, чѣмъ сэръ Джонъ, который "на лонѣ Артура, если только люди могутъ туда попасть". Эпилогъ ко второй части Генриха IV (написанъ ли онъ Шекспиромъ или нѣтъ, остается сомнительнымъ) обѣщаетъ намъ, что "авторъ будетъ продолжать свою исторію съ сэръ Джономъ". Однако, авторъ рѣшилъ (разсудивъ лучше Сервантеса въ отношеніи своего героя), что публикѣ не слѣдуетъ предлагать смѣяться ради одного смѣха въ ущербъ произведенію. Настроеніе всей трагедіи "Генрихъ V" измѣнилось бы, если бы туда введенъ былъ Фальстафъ. Во время правленія Генриха IV Англія не была воодушевлена энтузіазмомъ славы. Она была измучена внутренними раздорами. Заплесневѣлый, Тѣнь и Слабость стояли за короля. Патріотизмъ и національная гордость Англіи не могли развиться въ прогрессивное и всеобщее пламя подъ давленіемъ осторожной политики какого-нибудь Болинброка. Въ такое время наше воображеніе можетъ останавливаться надъ юморомъ таверны и надъ ея шутками. Когда нація была раздѣлена на партіи, когда никакой вопросъ не поглощалъ другихъ и не господствовалъ надъ ними, сэръ Джонъ могъ царить въ Истчипѣ, въ силу своего остроумія, и могъ образовать со своими товарищами государство въ государствѣ. Но со вступленіемъ на престолъ Генриха V, начинается новый періодъ; высшій интересъ оживляетъ исторію; въ жизни націи образуется единство и начинается славная борьба съ Франціей. Въ такое время частные и второстепенные интересы должны смолкнуть; величественный порывъ, толчокъ и прогрессъ въ жизни занимаютъ все наше воображеніе. Намъ тяжело разстаться съ Фальстафомъ, но, подобно королю, мы должны разстаться съ нимъ; намъ некогда имѣть на рукахъ эту массу мяса; Азинкуртъ не арена для великолѣпной лжи. Фальстафъ, поставившій задачею засыпать блестками жизненные факты и бывшій такимъ могущественнымъ во время несовершеннолѣтія принца, показался бы теперь неизбѣжно тривіальнымъ. Для Фальстафа нѣтъ болѣе мѣста на землѣ, и ему приходится искать убѣжища "на лонѣ Артура" {Это хорошо выяснено у Rötscher, "Shakespeare in seinen höchsten Charaktergebilden", стр. 77.}.
Въ концѣ этого второго періода развитія мысли и творчества Шекспира написаны самыя блестящія и самыя прелестныя его комедіи. Въ эти годы созданы: Розалинда и Віола, Жакъ и Мальволіо, Беатриче и Венедиктъ. Главную характеристику конца второго періода составляетъ слѣдующее: Шекспиръ совершенно покончилъ съ годами даровитой юности (yongmanishuess); онъ вполнѣ овладѣлъ собою и своими силами и вошелъ въ живую связь съ фактами реальной жизни міра; однако же (занятый вопросомъ о матеріальномъ успѣхѣ въ жизни), онъ не приступилъ еще къ какимъ-либо тщательнымъ изслѣдованіямъ болѣ глубокихъ и болѣе ужасныхъ тайнъ бытія. Онъ еще не началъ своего продолжительнаго изслѣдованія зла. Это былъ, именно, тотъ періодъ, когда Шекспиръ больше всего былъ склоненъ къ веселости. Онъ отдѣлался отъ массивнаго матерьяла, доставленнаго ему исторіею. Онъ еще не сильно подпалъ вліянію тѣхъ темныхъ силъ и страстныхъ вопросовъ жизни, которые лежатъ въ основаніи трагедій. Если была когда-либо для Шекспира эпоха яснаго, звучнаго и задушевнаго смѣха, это было именно тогда. Комедія, смѣшанная предъ тѣмъ съ серьезными сюжетами исторіи, теперь высвободилась, заявила себя, какъ нѣчто отличающееся отъ комическихъ попытокъ перваго періода. Если мы сравнимъ Оселка со Спидомъ, Розалинду съ Розалиной, сцены принятія одной личности за другую въ "Двѣнадцатой ночи", съ такими же сценами въ "Комедіи ошибокъ", то мы будемъ имѣть возможность измѣрить пройденное Шекспиромъ разстояніе.
Между веселыми, нѣжными, граціозными пьесами этой эпохи одна -- именно "Виндзорскія проказницы", имѣетъ совершенно особенный характеръ. Она совсѣмъ прозаична и единственная пьеса Шекспира, написанная почти вся прозою. Нѣтъ основанія отвергать записанное Деннисомъ (Dennis) и Роу (Rowe) преданіе о томъ, что "Виндзорскія проказницы" были написаны Шекспиромъ по принужденію, по приказанію Елизаветы, которая, въ своей страсти къ грубому веселью, требовала отъ поэта, чтобы онъ выставилъ смѣшную сторону Фальстафа, когда этотъ забавный эгоистъ влюбленъ. Шекспиръ подчинился необходимости. Его "Венеціанскій купецъ" могъ удовлетворять смѣшанную публику высшаго, средняго и низшаго класса, тѣснившихся въ театрахъ. Теперь приходилось дать нѣчто спеціальное для дворянства и королевы. Умѣя приноравливаться ко вкусамъ своихъ зрителей, онъ зналъ, какъ угодить вкусу "варваровъ". Комедія: "Виндзорскія проказницы" написана спеціально для этихъ варваровъ-аристократовъ, презиравшихъ идеи, нечувствительныхъ къ красотѣ, грубыхъ и практическихъ въ ихъ манерахъ и охотниковъ до непристойностей. Лондонскій народъ любилъ видѣть принца или герцога -- и видѣть его граціознымъ и великодушнымъ. Коронованные и вельможные зрители въ Виндзорѣ желали видѣть домашнюю жизнь деревенской джентри средняго класса и женщинъ этого класса съ ихъ прекрасной буржуазной морально и съ грубыми способами забавляться. Эти зрители, говорившіе на своемъ родномъ языкѣ съ безукоризненнымъ акцентомъ, забавлялись комизмомъ ломаннаго англійскаго языка, какъ его произносилъ докторъ-французъ и священникъ изъ Уэльса. Шекспиръ не сдѣлалъ изъ этой работы муки себѣ. Онъ занялся ею энергически и окончилъ ее быстро -- въ четырнадцать дней, если вѣрить преданію. Но онъ не намѣревался вызывать Фальстафа изъ рая или изъ ада. Онъ одѣлъ въ платье Фальстафа жирнаго мошенника, котораго для этого случая вытащилъ изъ складочнаго сарая своего воображенія; онъ предоставилъ лицамъ, мѣсту и времени перемѣшиваться, какъ имъ угодно, онъ сдѣлалъ невозможнымъ для самаго трудолюбиваго критика девятнадцатаго столѣтія приспособить "Виндзорскихъ проказницъ" къ "Генриху IV". Но королева и ея дворъ смѣялись, когда корзину для бѣлья опрокидывали въ лужу, точно такъ же мало подозрѣвая, что грубая личность, въ ней заключавшаяся, вовсе не несравненный шутникъ Истчипа, какъ мало подозрѣвалъ Фордъ, что женщина съ бородой не настоящая "бабушка Пратъ" {Въ переводѣ II. Вейнберга "бабушка Пратъ" почему-то обратилась въ "бабушку Потчъ". Прим. перев.
Относительно затрудненія отожествить личности миссисъ Куикли, Пистоля, Бардольфа и сэра Джона съ личностями, носящими тѣ же имена въ историческихъ драмахъ, см. введеніе Mr. Halliwell къ "The First Sketch of The Merry Wives of Windsor" (Shakespeare-Society, 1842). Впечатлѣніе, полученное мною отъ этого произведенія, подтверждается компетентными критиками. Гэдсонъ пишетъ: "Для меня почти непонятно, чтобы свободное желаніе Шекспира, безъ постороннихъ побужденій или вызововъ, привело его къ мысли провести Фальстафа черезъ рядъ такихъ мало характеристичныхъ заблужденій и неудачъ. "Shakespeare, his Life etc., vol. 1, p. 298. См. также критику этого произведенія у Газлита. Кольриджъ (Hartley Coleridge) пишетъ: "если королева Бэссъ (Елизавета) захотѣла видѣть Фальстафа влюбленнымъ, это доказываетъ, что она была старая карга съ грубыми вкусами. Шекспиръ обошелъ ловко затрудненіе. Онъ зналъ, что Фальстафъ не можетъ влюбляться, онъ прибавилъ немного, весьма немного любовнаго возбужденія къ его волокитству за деньгами. Но Фальстафъ "Виндзорскихъ проказницъ" не Фальстафъ "Генриха IV". Это самозванецъ-толстякъ, принявшій его имя и манеру, или, въ самомъ выгодномъ случаѣ, Фальстафъ, выжившій изъ ума. Миссисъ Куикли Виндзора не хозяйка "Кабаньей головы", но это очень пріятная, хлопочущая, добродушная, лишенная всякихъ правилъ старуха, на которую невозможно сердиться. Шалло не слѣдовало бы оставлять своего мѣста въ Глостерширѣ и своихъ судейскихъ обязанностей. Ревность Форда слишкомъ серьезна для остальной части пьесы. Проказницы -- забавная пара. Я такъ и вижу ихъ, съ ихъ пріятными лицами, уже среднихъ лѣтъ, съ изысканными бѣлыми фрезами и бездѣлушками, съ ихъ коническими чепчиками, почти какъ у колдуній, съ фижмами, щеголеватыми, но не очень тонкими таліями, съ ключами хозяекъ, съ поясами, съ лукавыми смѣющимися взглядами, съ румяными щеками, съ морщинками на лбу, образовавшимися скорѣе отъ смѣха, чѣмъ отъ времени. А. милая Анна Пэджъ -- такое прелестное маленькое созданіе, которое хотѣлось бы посадить къ себѣ на колѣни". "Essays and Marginalia", vol. II, pp. 183--134. Замѣчательно, что Maurice Morgann въ своемъ опытѣ о Фальстафѣ не говоритъ о Виндзорскихъ проказницахъ".}.
Третій періодъ развитія Шекспира -- періодъ созданія великихъ трагедій. Смѣхъ Шекспира здѣсь уже не только патетиченъ,-- хотя онъ патетиченъ такъ, какъ еще не былъ прежде,-- онъ, въ то же время, трагиченъ и ужасенъ. Все вниманіе поэта было сосредоточено въ это время на злѣ, коренящемся въ сердцѣ человѣка, на глубочайшихъ тайнахъ бытія и на томъ разладѣ, въ какомъ находятся всегда въ мірѣ добро и зло. Онъ изучалъ теперь жизнь человѣческую въ ея самыхъ торжественныхъ задачахъ. Мы не найдемъ ужъ здѣсь безпримѣснаго веселья, ясной и нѣжной фантазіи. Въ первой трагедіи Шекспира Меркуціо исчезаетъ еще въ первой половинѣ произведенія, и, какъ только исчезла его полная живости личность, мракъ сгущается. Точно также исчезаетъ тотъ элементъ фантазіи Шекспира, который играетъ въ ней роль Меркуціо, когда трагедія жизни становится для Шекспира очень серьезною и реальною. Въ "Гамлетѣ" всѣ комическія личности придворныхъ вызываютъ нѣсколько презрѣніе и отвращеніе. Полоній, Озрикъ, Розенкранцъ и Гильденштернъ играютъ роль подстрекателей, чтобы усилить въ Гамлетѣ недовольство людьми и тоску, внушаемую ему міромъ. Могильщики мрачно-комичны и почти кажутся фигурами, заимствованными изъ средневѣковыхъ "Плясокъ смерти"; каждый изъ нихъ -- шутникъ при дворѣ смерти, полный привѣтовъ и ласковыхъ словъ для встрѣчныхъ череповъ; посредникъ между госпожею-червемъ и тѣмъ, съ кѣмъ эта госпожа хочетъ сойтись; знатокъ въ трупахъ, лѣтописецъ костей покойниковъ.
Сцена въ "Макбетѣ", когда стучатъ къ ворота замка, имѣетъ подобное же серьезное значеніе {Кольриджъ отвергаетъ монологъ привратника, за исключеніемъ двухъ строкъ. Флэй отвергаетъ его совсѣмъ: См. его статью о Макбетѣ въ "Trans. New. Shak. Soc.", 1.ч74 г. Съ другой стороны, см. (тамъ же) Hales: "On the Porter in Macbeth". Гэльсъ старается установить подлинность монолога на томъ основаніи:
Что монологъ привратника составляетъ существенную часть пьесы (I).
Что онъ необходимъ какъ отдыхъ отъ окружающаго ужаса (II).
Что онъ необходимъ согласно закону контрастовъ, наблюдаемому въ другихъ случаяхъ (III).