Сталъ человѣкъ созданьемъ чисто-внѣшнимъ.
Тѣ образы, что производитъ кисть.
Съ дѣйствительностью очень схожи. Ваша
Картина мнѣ пріятна...
(Д. I, сц I).
Эти слова искренни, но это -- отвлеченныя понятія, не относящіяся ни къ чему реальному. Но именно потому, что добродушіе Тимона такъ неразборчиво, такъ несдержанно и щедро, потому это не есть истинная доброта, которая, какъ вполнѣ сознавалъ Шекспиръ, должна заключать въ себѣ долю строгости {Въ "Essays on Shakespeare's Dramatic Characters" Ричардсона (1766J истинное значеніе Тимона развито въ цѣломъ рядѣ главъ, это -- методическое и нѣсколько сухое изслѣдованіе, но вѣрное и тщательное.}. Именно потому, что Тимонъ не открылъ зла въ людяхъ, онъ не сдѣлалъ открытій и въ области человѣческой доброты. Онъ во всемъ далекъ отъ дѣйствительности. Его друзья -- лѣтнія ласточки, которыя разлетятся, когда дни станутъ холоднѣе. Онъ не можетъ отличить отъ другихъ единственное честное сердце, которое находится въ его кругозорѣ, именно сердце его дворецкаго. Его состояніе растаяло, и онъ не замѣчаетъ этого. Дворецкій указываетъ ему истину, но онъ неспособенъ выслушать ее. Какъ можетъ когда-либо взволноваться поверхность моря счастья и всеобщаго благодушія среди лѣтняго блеска этого моря?
Не сдѣлавъ никакого открытія въ области человѣческой добродѣтели, Тимонъ, въ первый разъ въ жизни, встрѣчается съ реальнымъ фактомъ въ формѣ человѣческаго себялюбія, человѣческой неблагодарности и низости. Все зданіе его жизненныхъ грезъ колеблется, рушится и падаетъ съ трескомъ. Исчезаетъ призракъ всеобщаго братства между людьми, и Тимонъ остается одинъ въ пустынѣ міра. А такъ какъ Тимонъ, своею безпечною жизнью, разслабилъ свое нравственное существо, то теперь, когда его постигло несчастіе, у него оказывается совершенный недостатокъ душевной выносливости. Онъ -- "рабъ страсти" и служитъ "для счастья дудкой", чтобъ издавать "по прихоти его" различные звуки ("Гам." Д. III, сц. 2).
Въ болѣе ранней драмѣ, изъ которой взяты эти слова, Шекспиръ изобразилъ человѣка, который "бралъ удары и дары судьбы, благодаря зато и за другое". Но Гораціо не слабъ и не снисходителенъ къ себѣ; онъ, скорѣе, "древній римлянинъ, чѣмъ датчанинъ". Тимонъ не въ состояніи помириться съ горемъ и выказать самообладаніе, пока онъ будетъ въ состояніи приспособить себя къ измѣнившимся обстоятельствамъ. Отъ прежней легкой филантропіи, чуждой всего реальнаго, онъ переходитъ къ страстной ненависти къ людямъ. Онъ возмущается противъ человѣчества. Онъ проклинаетъ его съ пѣной у рта. Онъ отрясаетъ прахъ Аѳинъ съ своихъ ногъ и стремится охранить свое одиночество, какъ единственный человѣкъ, протестующій противъ жестокости, себялюбія и низости человѣческой расы.
Таковъ одинъ способъ, которымъ человѣкъ можетъ отнестись къ оскорбившему его міру. Этотъ способъ не лишенъ и нѣкотораго, неправильно понятаго, благородства. Во всякомъ случаѣ, есть нѣчто болѣе низкое, чѣмъ мизантропія Тимона, это -- спокойное примиреніе съ хищничествомъ, себялюбіемъ и неправедностью, господствующими въ жизни этихъ трусливыхъ и развращенныхъ Аѳинъ. Бѣшенство Тимона происходитъ, отчасти, отъ его сердечной доброты. Мизантропія, какъ говоритъ Ульрици, была для него отравленною атмосферою, поэтому онъ неизбѣжно сдѣлался жертвою этого гибельнаго бѣшенства противъ себя и противъ всего человѣчества. Тимону оставался одинъ путь къ успокоенію -- смерть и забвеніе смерти. Тимонъ умретъ и достигнетъ вѣчнаго забытья здѣсь, на морскомъ берегу, какъ можно дальше отъ людей, гдѣ волны два раза въ день смываютъ человѣческій слѣдъ, гдѣ ни одна слеза не будетъ пролита о немъ, кромѣ соленыхъ брызгъ морского прилива. Онъ снова сдѣлался обладателемъ золота -- и блестящаго, и тяжелаго; но золото безъ человѣческой любви, о которой онъ мечталъ, для него стало чѣмъ-то низшимъ, чѣмъ вещь, лишенная всякой цѣны; оно -- ненавистный развратитель людей. Аѳинскій сенатъ предлагаетъ ему снова власть и вліяніе; но Тимонъ не можетъ властвовать среди гордыхъ неправедниковъ, среди безсердечныхъ сластолюбцевъ. Лучше грызть корни въ уединеніи и проклинать; а еще лучше оставить въ минувшемъ всѣ горькія слова и успокоиться подъ морскимъ пескомъ и морскими волнами. Мизантропія Тимона не столько преступленіе, сколько жестокая болѣзнь, которой можетъ быть подверженъ лишь тотъ, кто заключалъ въ себѣ возможность истиннаго благородства. Ни его любовь, ни его ненависть не были разумны -- ни то, ни другое не были низки:
Пренебрегалъ ты всякимъ изліяньемъ