И врачевать другъ друга ихъ заставлю.
Бей въ барабанъ!
(Д. V, сц. 5).
Олива и мечъ -- прощеніе и наказаніе -- именно въ этихъ благодѣтельныхъ дарахъ нуждались аѳиняне, а не въ разборчивой филантропіи Тимона и не въ безсильномъ бѣшенствѣ его противъ человѣчества
Однако, идеалистъ Тимонъ въ высшей степени занималъ воображеніе Шекспира. Онъ высоко уважалъ практическаго и не выходящаго изъ предѣловъ Алкивіада, но, въ дѣйствительности, не былъ заинтересованъ имъ. Точно также Гамлетъ, который потерпѣлъ неудачу, интересовалъ Шекспира; Фортинбрасъ, имѣвшій успѣхъ, казался ему заслуживающимъ удивленія, но его присутствіе не возбуждало симпатій Шекспира и его воображенія. Можемъ ли мы не угадать значенія этого факта? Можемъ ли мы сомнѣваться въ томъ, что Гамлеты и Тимолы въ пьесахъ Шекспира представляютъ тѣ стороны характера самого поэта, въ которыхъ заключалась особенная сила этого характера и которыя, въ то же время, представляли для него спеціальныя опасности и спеціальную слабость. Алкивіадъ и Фортинбрасъ представляютъ именно ту сторону его характера, которую онъ выставилъ въ огражденіе себя отъ слабости избытка страсти или избытка размышленія. Это была доля его существа, наиболѣе выработанная и наименѣе непосредственная; поэтому онъ ставилъ ее высоко, но не очень любилъ ея. Въ одномъ изъ своихъ стихотвореній Шекспиръ высказываетъ свое удивленіе предъ человѣкомъ спокойнымъ, достигшимъ самообладанія, завоевывающимъ себѣ успѣхъ,-- предъ человѣкомъ, котораго природа надѣлила своими дарами, потому что она хорошая хозяйка и знаетъ, что здѣсь ея дары попадутъ въ дѣльныя руки; тогда какъ человѣкъ впечатлительный, порывистый, полный энтузіазма расточаетъ благодѣянія великаго источника благъ. Но, выражая такимъ образомъ свое удивленіе, Шекспиръ остается чуждъ и холоденъ при обработкѣ такихъ практическихъ характеровъ. предназначенныхъ на удачи и чуждыхъ идеализму. Мы замѣчаемъ, что въ глубинѣ сердца онъ сознавалъ существованіе другого, лучшаго пути: "Поколѣніе дѣтей міра -- говорилъ Шекспиръ -- становится мудрѣе поколѣнія дѣтей свѣта". Позаимствуемъ же отъ дѣтей міра тайну ихъ успѣха. Но мы не можемъ перейти въ ихъ лагерь; не смотря на опасность, грозящую дѣтямъ свѣта, не смотря на ихъ слабости, мы остаемся дѣтьми свѣта.
"Тотъ, правильный наслѣдникъ небесной благодати, тотъ охраняетъ богатства природы отъ расточенія, кто можетъ нанести ударъ, но не наноситъ его, кто скрываетъ въ своемъ существѣ болѣе того, что въ немъ видимо, кто, волнуя души людей, остается самъ твердымъ, неподвижнымъ, холоднымъ, какъ камень, кто не легко поддается искушенію. Онъ повелитель и владыка своей личности; другіе -- лишь подчиненные распорядители своими достоинствами". (Сон. XCIV).
Не было ли въ жизни Шекспира такихъ обстоятельствъ, которыя принесли ему горькій, но драгоцѣнный опытъ въ области несправедливости человѣка къ человѣку и выучили его трудному искусству справедливо относиться къ обидчикамъ? Если сонеты Шекспира, написанные за много лѣтъ до окончанія его поприща, какъ драматическаго писателя, представляютъ автобіографическій элементъ, то мы, быть можетъ, откроемъ то горе, которое впервые вызвало его сердце и воображеніе къ изслѣдованію зла и бѣдствія; то горе, которое запало глубоко въ его великую душу, пребывало тамъ до тѣхъ поръ, пока потеряло всю горечь, и тогда принесло свой плодъ въ самыхъ зрѣлыхъ произведеніяхъ Шекспира, отличающихся спокойной и ясной силой паѳоса и строгой, но нѣжной красотой {Я не буду входить въ полемику касательно объясненія сонетовъ. Можно классифицировать главныя теоріи о нихъ слѣдующимъ образомъ: I. Это стихотворенія о вымышленной дружбѣ и любви, Dyce, Delius, м. Morley. II. Въ нихъ есть доля вымысла и доля автобіографіи* С. Knight, Н. von Friesen, R. Simpson (объ итальянской философіи любви см. интересный трудъ Симпсона "Philosophie of Shakespeare's Sjnnets", TrJahrbbner, 1868). III. Это -- обширная аллегорія -- Dr. Barnstorff (SchlJahrbssel zu Shakspere's Sonnetten, 1860. Mr. W. H. Mr. William Himself), Mr. Heraud ("Shakspere's Innet-Life". Молодой другъ -- идеальная человѣчность). Karl Karpf. IV. Это -- автобіографія; а) Mr. W. H.-- Henry Wnothesley (измѣненъ порядокъ начальныхъ буквъ), графъ Саутгэмптонъ:-- Drake, Gervinus, Kreissig и другіе, б) Mr. W. N.-- William Herbert, графъ Пэмброкъ:-- Bright, Boaden, А. Brown, Hallam, H. Brown. V. Они, отчасти, были обращены къ Саутгэмптону, другіе сонеты были написаны отъ его имени Елизаветѣ Вернонъ; нѣкоторый другіе отъ имени Елизаветы Вернонъ къ Саутгэмптону; а потомъ графъ Пэмброкъ просилъ Шекспира написать отъ него сонеты смуглой женщинѣ, лэди Ричъ (Pich). Первый намекъ на одну долю этой теоріи встрѣчается у Mrs. Jameson. Она была обработана Джеральдомъ Мэссей (Gerald Massey) въ Quarterly Review, April 1864, и въ его большой книгѣ "Shakespeare's Sonnets, and his Private Friends". Особенность объясненія Генри Броуна ("The Sonnet of Shskespeare Solved", J. R. Smith, 1870) состоитъ въ томъ, что онъ находитъ въ сонетахъ Шекспира намѣреніе пародировать тогдашнюю модную поэзію и философію любви к посмѣяться надъ ними. См. объ этомъ статьи Деліуса и Фризена (въ Shakespeare Jahrbücher, т. I и IV; главу "Shakespeare's episch-lyrische Gedichte und Sonnetten въ H. von Friesen's "Altengland und William Shakespeare" (1874) и Деліуса "Der Mythus von William Shakespeare" (Bonn, 1851), стр. 29--31. Критики, умъ которыхъ болѣе принадлежитъ къ дѣловому, фактическому, прозаическому типу, не могутъ допустить, чтобы эти стихотворенія могли давать автобіографическій матеріалъ. Кольриджъ, напротивъ, не находитъ никакого затрудненія въ этомъ предположеніи. Уэрдсвортсъ горячо объявляетъ, что въ сонетахъ проявилось "личное чувство самого Шекспира".}.
Сонеты, вѣроятно, написаны Шекспиромъ въ тѣ годы, когда онъ, какъ драматургъ, былъ занятъ сюжетами изъ исторіи Англіи и когда онъ накоплялъ тѣ средства, которыя должны были сдѣлать его зажиточнымъ гражданиномъ Стратфорда. Этотъ практическій человѣкъ, успѣвавшій въ дѣлахъ, достигъ въ это время средняго возраста, постепенно богатѣлъ и никогда не находилъ, подобно Марло, Нэшу, Грину и другимъ охотникамъ до безпорядочной жизни, наслажденія въ безтолковомъ идеализмѣ, состоявшемъ въ томъ, чтобы биться головой о прочные законы міра; однако, это была не совсѣмъ та, полная самообладанія, веселая, разсчетливая личность, которую иные писатели принимали за настоящаго Шекспира. Въ сонетахъ мы открываемъ три вещи: что Шекспиръ былъ способенъ на безграничную личную преданность, что онъ былъ до крайности впечатлителенъ, особенно къ уменьшенію или измѣненію въ той любви, которой такъ жаждало его сердце, и что, претерпѣвъ несправедливость, онъ хотя и страдалъ, но умѣлъ стать выше личнаго оскорбленія и научился прощать. Существуютъ поклонники Шекспира, столь ревнивые относительно его чести, что они не въ состояніи допустить какой-либо нравственный недостатокъ въ такомъ благородномъ человѣкѣ. Шекспиръ, какимъ онъ является намъ въ своихъ стихотвореніяхъ и театральныхъ пьесахъ, скорѣе достигъ развитія, пройдя, какъ черезъ огонь, чрезъ горнило упорныхъ усилій, при содѣйствіи благодѣтельныхъ силъ міра. Прежде, чѣмъ мы станемъ выслушивать остроумныя теоріи обожателей Шекспира о безпорочности его жизни, пусть они докажутъ, намъ, что въ его сочиненіяхъ не встрѣчается ничего оскорбляющаго насъ. Когда они докажутъ, что въ поэзіи Шекспира мы находимъ гордую дѣвственность поэзіи Мильтона, тогда они могутъ приступить къ доказательству, что молодость Шекспира была посвящена, подобно молодости Мильтона, служенію идеалу возвышенной и чистой нравственности. Когда насъ убѣдятъ, что одинъ и тотъ же нравственный духъ вдохновилъ "Комуса" и "Венеру и Адониса", тогда мы допустимъ, что Шекспиръ могъ бы говорить о своей безупречной жизни такъ же, гордо какъ Мильтонъ.
Конечно, изъ произведеній Шекспира нельзя заключить, что онъ съ дѣвственною твердостью и гордостью оставался чуждъ всѣхъ мірскихъ наслажденій, заслуживающихъ порицаній. Но зато ни одинъ читатель не найдетъ въ стихотвореніяхъ или драмахъ Шекспира ни одной строки, проникнутой холодностью, жестокостью, эгоизмомъ: все у него дышитъ теплымъ, воспріимчивымъ живымъ чувствомъ, все сіяетъ наслажденіемъ или дрожитъ отъ страданія. И мы можемъ смѣло утверждать, что, каковы бы ни были грѣхи жизни Шекспира, это не были грѣхи жесткости, эгоизма,-- неразсчетливые, хладнокровно обдуманные грѣхи. Заблужденія его сердца имѣли своимъ источникомъ его впечатлительность, его воображеніе (не привыкшее сперва къ строгой вѣрности фактамъ), его живое сознаніе бытія и самоотверженность его преданности. У Чэпмана (Chapman) мы находимъ нѣсколько прекрасныхъ строкъ, въ которыхъ изображена жизнь, полная энергіи, энтузіазма и страсти, находящаяся всегда на краю опасности и, въ то же время, навсегда отъ нихъ огражденная.
"Мнѣ нуженъ умъ, который, несясь по бурному морю этой жизни, любитъ, чтобы свѣжій вѣтеръ надувалъ его паруса, даже до того, что его реи дрожатъ, его мачты трещатъ и его увлеченный корабль такъ накреняется, что черпаетъ воду, а киль бороздитъ воздухъ. Для человѣка, знающаго, что такое жизнь и что такое смерть, не существуетъ опасности; его мысль охватила всѣ законы и не ему преклоняться предъ закономъ какого-либо иного рода {Byron's Conspiracy. Act III, scene 1 (last lines).}".