Шекспиръ былъ, именно, такой могущественный умъ, несущійся впередъ съ натянутыми парусами. Если корабль накренялся и черпалъ воду, то онъ снова выпрямлялся; и мы видимъ его, наконецъ, вблизи его гавани плывущимъ подъ давленіемъ широкаго, тихаго вѣтра, на немъ видны слѣды перенесенныхъ бурь, но, если онъ и пострадалъ отъ волнъ, онѣ не разрушили его. Нравственныя непогоды гибельны лишь для глупыхъ, неподвижныхъ натуръ, потому что онѣ не имѣютъ опредѣленныхъ стремленій, у нихъ нѣтъ ни энергіи, ни центра тяжести, чтобы снова выпрямиться. Намъ скажутъ, что "опасно" говорить что-нибудь противъ благопристойныхъ, недѣятельныхъ пороковъ и робкихъ добродѣтелей или въ защиту жизни, полной смѣлой дѣятельности и страстныхъ аффектовъ, неизбѣжныхъ рисковъ и подчасъ страданій. Пусть будетъ такъ; да, это опасно.
Шекспиръ, котораго мы узнаемъ изъ его сонетовъ, конечно, еще не достигъ того господства надъ жизнью, которое онъ усвоилъ въ свои послѣдніе годы, какъ свидѣтельствуетъ намъ его бюстъ въ Стратфордѣ. Выраженіе губъ и духъ, который оживляетъ всѣ части его лица, показываютъ, что для этого человѣка жизнь оказалась благомъ {Это тѣмъ болѣе замѣчательно, что бюстъ почти навѣрное сдѣланъ съ маски, снятой послѣ смерти Шекспира; на бюстѣ и виденъ слѣдъ физической смерти, но смерть побѣждена жизнью.}. Послѣ того, какъ была написана большая часть сонетовъ, Шекспиръ могъ понять Ромео, онъ могъ понять Гамлета, но еще не могъ создать герцога Просперо. Подъ веселой внѣшностью Шекспира этой эпохи скрывалось жаждущее, впечатлительное, неудовлетворенное сердце, не умѣющее еще владѣть собою, способное заблуждаться въ своихъ привязанностяхъ и прибѣгать ко всѣмъ тѣмъ уловкамъ патетической лиги, помощью которыхъ заблуждающееся сердце пытается скрыть отъ самого себя свою ошибку. Шекспира оскорбилъ другъ, въ привязанности котораго Шекспиръ находилъ источникъ безграничнаго наслажденія; этотъ другъ былъ высокаго происхожденія, прекрасенъ, молодъ, уменъ, образованъ, горячъ душою. Шекспира оскорбила и женщина, любовь которой одно время вносила радостное возбужденіе въ его жизнь, хотя возбужденіе наполовину болѣзненное; это была женщина съ дурной репутаціей, вовсе не красавица, но натура сильная, жившая мыслью, любившая искусство, магнетически привлекательная, съ черными глазами, освѣщавшими блѣдное лицо. Шекспиръ живо чувствовалъ эти оскорбленія; всего живѣе -- то оскорбленіе, котораго менѣе всего ожидалъ,-- оскорбленіе, нанесенное другомъ. Иные находятъ еще большую низость къ томъ фактѣ, что Шекспиръ могъ простить, что онъ могъ побѣдить раздраженіе негодованія и приспособиться къ измѣнившимся обстоятельствамъ. Быть можетъ, Шекспиръ не признавалъ безспорными всѣ итоги кодекса чести; быть можетъ, онъ допускалъ нарушеніе запрещенныхъ степеней прощенія. Можетъ быть, онъ сознавалъ, что оскорбленіе, ему нанесенное, было свойственно человѣческой природѣ, было естественно и почти неизбѣжно. Онъ, конечно, видѣлъ, что главное оскорбленіе было нанесено не ему, а что его другъ еще болѣе оскорбилъ свое собственное лучшее я. Освободившись отъ предубѣжденій личнаго оскорбленнаго чувства и посмотрѣвъ на дѣло такъ, какъ оно было въ дѣйствительности, Шекспиръ могъ найти совершенно естественнымъ и необходимымъ не изгонять изъ своего сердца любимаго человѣка. Какъ бы то ни было, но его собственное здравомысліе и нравственная сила, чистота его художественнаго творчества, требовали, чтобы его душа окончательно освободилась отъ всякой горечи. Кромѣ того, жизнь еще не была исчерпана. Корабль выпрямился и пошелъ впередъ, бороздя открытое море. Шекспиръ находилъ въ жизни все болѣе и болѣе надлежащей пищи для высшихъ человѣческихъ потребностей ума и сердца. Жизнь его все болѣе наполняли видѣнія красоты, добра и ужаса, и твердость духа Шекспира росла. Однако, тѣ жизненные опыты, о которыхъ свидѣтельствуютъ сонеты, не могли пройти безслѣдно въ его жизни, и пережитыя настроенія духа, вызванныя фантазіей, могли впослѣдствіи сдѣлаться художественными мотивами. Страсть просвѣтлѣла, и, наконецъ, предъ нимъ возникла ясная и спокойная истина вещей {Слѣдуетъ относиться осторожно ко всему тому, что сказано въ текстѣ касательно предполагаемыхъ фактовъ, которые будто-бы составляютъ подкладку сонетовъ. Однако, если эта доля "миѳа о Шекспирѣ" есть не миѳъ, а дѣйствительность, то данное въ текстѣ объясненіе нравственнаго смысла событій есть единственное, которое сообразно какъ съ сонетами, такъ и съ послѣдующей жизнью Шекспира.}.
Сонеты говорятъ больше о впечатлительности Шекспира, чѣмъ о его силѣ. Въ первыхъ стихотвореніяхъ этого сборника высказывается въ безконечномъ разнообразіи восхищеніе Шекспира человѣческой красотой, умомъ граціей. Для него не существуетъ ничего лучше человѣка. Но эта радость сдерживается и трагическимъ сознаніемъ непрочности всего сущаго, развалинъ, которыя производятъ время, и неизбѣжнаго процесса все подвигающагося далѣе разложенія. Любовь, высказываемая въ первыхъ сонетахъ, это -- любовь, незнающая ни горя, ни перемѣнъ, ни оскорбленій; это экстазъ, съ которымъ еще не въ состояніи справиться впечатлительное сердце.
"Какъ дурной актеръ на сценѣ, который отъ страха сбивается со своей роли, или какъ какое-либо злобное существо, слишкомъ проникнутое бѣшенствомъ, и сердце котораго слабѣетъ отъ избытка силы его страсти, такъ я, боясь довѣриться себѣ, забываю слова и формы полнаго обряда любви и ослабѣваю отъ силы моей собственной любви, подавленный бременемъ ея могущества" (Сон. XXIII).
Неужели это былъ благоразумный и умѣренный Шекспиръ, который подавленъ этимъ бременемъ избытка любви, сердце котораго слабѣло отъ ея грозной силы? Онъ не можетъ спать, онъ лежитъ съ открытыми глазами, преслѣдуемый во мракѣ милымъ ему образомъ. Онъ впадаетъ внезапно въ отчаяніе; его способности кажутся ограниченными и незначительными; его стихотворенія -- его лучшая радость -- кажутся ему жалкими, настолько они далеки отъ тѣхъ видѣній, которыя онъ хотѣлъ передать въ нихъ; и среди этого унынія, онъ почти презираетъ себя за то, что унываетъ.
"Желая быть подобнымъ тому, кто богаче меня надеждами, имѣть его лицо, имѣть друзей, подобно ему; желая обладать искусствомъ этого, средствами того; всего менѣе довольный тѣмъ, что меня наиболѣе радуетъ". (Сон. XXIX {По нѣкоторому соотношенію мы можемъ заключить, что въ послѣдней фразѣ находится намекъ на Шекспировскія поэмы и пьесы.}).
Онъ оплакиваетъ потерю дорогихъ друзей; оплакиваетъ "давно уже минувшее горе любви", но эти тучи и этотъ туманъ разгоняютъ мысль объ одной человѣческой душѣ, которую онъ считаетъ прекрасною.
"Внезапно приходитъ мнѣ мысль о тебѣ, и все существо мое подобно жаворонку, который при восходѣ солнца вспархиваетъ съ печальной земли -- поетъ гимны у вратъ неба" (Сон. XXIX).
Затѣмъ является горькое открытіе: проходитъ любовь, которая казалась вѣчною, съ обѣихъ сторонъ высказывается холодность, отчужденіе, несправедливые нападки; въ то же время возникаютъ внѣшнія испытанія и заботы, и вредная жизнь актера и драматическаго писателя -- вредная для нѣжной гармоніи и чистоты поэтической натуры -- становится еще несноснѣе.
"Оттого моя личность проникается красками моего дѣла, какъ рука маляра" (Сон. СХІ).