Онъ поэтически умоляетъ уже не о любви, но о жалости. Однако, въ худшемъ случаѣ, не смотря на всѣ страданія, онъ, все-таки, вѣритъ въ любовь:
"Не допускаю я помѣхи союзу вѣрныхъ душъ. Та любовь не есть любовь, которая измѣняется, встрѣчая измѣненіе" (Сон. CXVI).
Онъ можетъ допустить, что предметъ его любви не есть совершенство и продолжать любить. Это неблагоразумно въ обычномъ смыслѣ этого слова -- но безконечное благоразуміе сердца -- не что иное, какъ любовь.
"Она не боится хитростей, это -- еретичка, которой даны для существованія краткіе часы, но, одинокая, она стоитъ съ глубокимъ разсчетомъ, не давая ни огню сжечь, ни ливнямъ залить себя" (Сон. CXXIV).
Онъ получилъ урокъ; его романическая привязанность, приписывавшая другу невозможное совершенство, перешла въ болѣе сильную любовь, принимающую друга, какъ онъ есть, съ полнымъ сознаніемъ факта, именно, факта слабости и несовершенства, но, въ то же время, съ сознаніемъ другого, болѣе значительнаго и безконечно-цѣннаго факта, именно, факта основной и все переживающей преданности и доброты, и эта новая любовь лучше прежней, потому что она реальнѣе.
"О, благо зла! Я теперь нахожу справедливымъ, что благо дѣлается еще лучше отъ зла, и разрушенная любовь, когда она возникла снова, становится прекраснѣе прежняго, и крѣпче, и далеко больше" (Сон. СХІХ).
Онъ опять овладѣлъ своей душой, онъ "вернулся къ довольству".
Таковъ духъ сонетовъ Шекспира въ короткихъ словахъ и въ несовершенныхъ намекахъ. Одинъ изъ великихъ поэтовъ нашего времени, посвятившій дружбѣ одинъ отдѣлъ собранія своихъ сочиненій, написалъ слѣдующее:
"Историки грядущихъ поколѣній! Придите, я открою вамъ содержаніе того, что таится подъ этой безстрастной внѣшностью, я научу васъ, что сказать обо мнѣ; обнародуйте мое имя и повѣсьте мое изображеніе, какъ имя и изображеніе того, кто любилъ нѣжнѣе другихъ".
И въ другомъ мѣстѣ этихъ стихотвореній (Calamus), полныхъ нѣжной и сильной дружбы, онъ говоритъ: