Былъ я лишенъ всего. Ты, Эврифила,
Вскормила ихъ -- и матерью считали
Они тебя и чтутъ твою могилу;
Меня жъ, Белларія -- теперь Моргана,--
Зовутъ отцомъ.
(Д. III, сц. 3 *).
*) Профессоръ Ингрэмъ (Ingram) высказалъ мнѣ мысль, что этотъ мовологъ написанъ Шекспиромъ только до словъ "Но, чу! спугнули дичь!"Эти слова не кстати повторяются въ концѣ монолога: "Но, началась охота".
Подтвержденіемъ нашего впечатлѣнія, что Шекспиръ теперь менѣе интересовался своими произведеніями, чѣмъ прежде, служитъ то обстоятельство, что онъ теперь писалъ отрывки пьесъ, которые дополнялись другими писателями гораздо хуже. Онъ съ очевиднымъ наслажденіемъ принялся за "Перикла", но могъ допустить для своей Марины мѣсто среди грубаго и неуклюжаго труда другого писателя. Въ "Двухъ благородныхъ родственникахъ" грустно и почти невыносимо видѣть обезображеніе работы Шекспира грязнымъ сюжетомъ Флэтчера. Въ "Генрихѣ VIII" все художественное и нравственное единство принесено въ жертву пошлому требованію произведенія, написаннаго на извѣстный случай, и сценической обстановкѣ.
Нѣтъ ничего удивительнаго, что Шекспиръ въ это время не испытывалъ уже сильнаго давленія воображенія и чувства и пріобрѣлъ манеру письма болѣе пріятную, досужную и не такую величественную. Періодъ творчества окончился. Въ трагедіяхъ Шекспиръ изслѣдовалъ тайну зла. Онъ изучалъ тотъ вредъ, наносимый людьми другъ другу, который непоправимъ. Онъ видѣлъ, какъ невинные страдаютъ вмѣстѣ съ виновными. Являлась смерть и похищала изъ міра людей преступника и его жертву, и мы оставались въ торжественномъ ужасѣ въ присутствіи неразрѣшимыхъ загадокъ жизни. Вотъ лежитъ злодѣйски убитый Дунканъ, который "царилъ такъ доблестно и кротко, высокій санъ такъ чисто сохранялъ"; вотъ безжизненная Корделія въ объятіяхъ Лира; вотъ Дездемона на постели, которая не скажетъ ужъ ни слова; вотъ Антоній, обращенный въ развалину чарами Клеопатры; вотъ, наконецъ, Тимонъ, отчаянный бѣглецъ изъ области жизни, нашедшій убѣжище лишь среди безплодныхъ и полныхъ забвенія морскихъ волнъ. И въ то самое время, когда Шекспиръ открывалъ передъ нами трагическія тайны человѣческой жизни, онъ укрѣплялъ наше сердце, показывая, что страданіе еще не самое большое зло человѣка и что преданность, невинность, самопожертвованіе, непорочная, искупающая ревность къ добру существуютъ и не могутъ потерпѣть пораженія. Теперь, въ послѣдній періодъ своего творчества, Шекспиръ оставался серьезнымъ,-- могло ли это быть иначе.-- но его строгость стала мягче и чище. Онъ уже менѣе нуждался въ суровомъ ученіи стоицизма, потому что укрѣпляющій элементъ той мудрости, которую заключаетъ въ себѣ стоицизмъ, былъ уже выдѣленъ и вошелъ въ плоть и кровь поэта.
Шекспиръ, попрежнему, думалъ о болѣе тяжкихъ испытаніяхъ человѣческой жизни, о томъ вредѣ, который люди наносятъ другъ другу; но въ его теперешнемъ настроеніи онъ искалъ не трагическаго исхода, а скорѣе веселаго и мирнаго разрѣшенія вопроса. Диссонансъ долженъ былъ разрѣшиться гармоніею, или ясною и восторженною, или торжественною и глубокою. Согласно тому, въ каждой изъ этихъ пьесъ: въ "Зимней сказкѣ", въ "Цимбелинѣ" и въ "Бурѣ", мы видимъ тяжелыя заблужденія сердца, видимъ вредъ, наносимый человѣкомъ человѣку и столь же жестокій, какъ и въ великихъ трагедіяхъ, но въ концѣ диссонансъ разрѣшается, наступаетъ примиреніе. Это слово разъясняетъ послѣднія пьесы Шекспира; примиреніе -- "слово чудное, какъ небо". Это не только развязка, какъ въ первыхъ комедіяхъ: "Два Веронца", "Много шуму изъ ничего", "Какъ вамъ будетъ угодно" и другихъ. Разрѣшеніе всѣхъ раздоровъ въ послѣднихъ пьесахъ -- не только необходимость сценическая, необходимость техники фабулы, придуманная авторомъ для того, чтобы закончить пьесу, и мало интересная для его фантазіи и для его сердца. Здѣсь разрѣшеніе раздоровъ имѣетъ духовное, этическое значеніе; это -- нравственная необходимость.