Всѣ въ праздности здѣсь жили бъ, безъ заботы,
Всѣ, женщины, мужчины; но они
Остались бы всѣ чисты и невинны!
Здѣсь не было бъ правительства...
Себастіанъ. А самъ,
Какъ помнится, хотѣлъ быть королемъ *).
(Д. II, сц. 1).
*) Врядъ ли Шекспиръ хотѣлъ выставлять длинныя и глупыя шутки Себастіана въ самомъ дѣлѣ блестящими и остроумными. Онъ имѣлъ въ виду показать, что умственная бѣдность заговорщиковъ равносильна ихъ нравственной уродливости. Они болѣе низкія чудовища, чѣмъ Калибанъ. Ихъ смѣхъ похожъ на "трескъ терновника подъ горшкомъ".
Наконецъ, въ эпилогѣ, который, можетъ быть, написанъ самимъ Шекспиромъ, можетъ быть, авторомъ знакомымъ съ его образомъ мысли, Просперо, выступая уже не могучимъ волшебникомъ, а обыкновеннымъ человѣкомъ, проситъ зрителей о двухъ вещахъ: о прощеніи и о свободѣ. Было бы натяжкою, если бы мы стали отыскивать глубокое значеніе въ этомъ эпилогѣ. Однако, онъ, при всей своей шуточности, замѣчательно совпадаетъ съ нравственнымъ смысломъ всего произведенія. Просперо, простившій враговъ, самъ проситъ о прощеніи. Каково бы ни было значеніе этого эпилога (помимо цѣли писателя), Шекспиръ зналъ, что нѣтъ прожитой жизни, которая не нуждалась бы, какъ въ томъ, чтобы простить, такъ и въ томъ, чтобы получить прощеніе. Онъ зналъ, что всякій энергичный дѣятель въ мірѣ принужденъ желать, чтобы его за многое искренне и великодушно простили. Прощеніе и свобода -- вотъ основные звуки пьесы. Когда она занимала умъ Шекспира, онъ переходилъ отъ своей артистической службы къ своей службѣ, какъ англійскій землевладѣлецъ. Не работалъ ли его умъ надъ вопросомъ, какъ ему воспользоваться своей новой свободой, и не усвоилъ ли онъ ту истину, что высшая свобода состоитъ въ подчиненіи долгу? {Фэрниваль, замѣчая, что въ этихъ послѣднихъ пьесахъ драматическій интересъ сосредоточенъ на разрывѣ семейныхъ узъ, и что примиренія носятъ на себѣ семейный характеръ, какъ въ "Цимбелинѣ", такъ и въ "Зимней сказкѣ", высказалъ мнѣ мысль, что это представляетъ нѣчто въ родѣ признанія со стороны Шекспира въ томъ, что онъ недостаточно чувствовалъ всю прелесть и нѣжность обычныхъ родительскихъ и супружескихъ отношеній и что онъ теперь спокойно рѣшился быть ласковымъ и вполнѣ справедливымъ къ женѣ и къ своей семьѣ. Я не могу вполнѣ согласиться съ этимъ взглядомъ на послѣднія пьесы Шекспира и представляю на усмотрѣніе читателя признать этотъ взглядъ и развить его, насколько это возможно.}.
Остается замѣтить, что "Буря", какъ произведеніе искусства, имѣетъ способность вызывать критиковъ на изученіе его, какъ аллегорію, и затѣмъ сбиваетъ ихъ съ толку, какъ бы осмѣивая самоувѣренность, съ которою они надѣются "разгадать ея тайну". Интересную главу исторіи критики Шекспира можно было бы написать, собравъ всѣ истолкованія аллегорическаго значенія Просперо, Миранды, Аріэля и Калибана. Калибанъ.-- говоритъ Крейсигъ,-- народъ. Это -- разсудокъ безъ воображенія, говоритъ профессоръ Лоуэль (Lowell). Это -- первобытный человѣкъ., предоставленный самому себѣ, объявляетъ Мезьеръ; Шекспиръ какъ бы говоритъ утопистамъ, предшественникамъ Жанъ-Жака Руссо: "вашъ герой такъ же хорошо ходитъ на четверенькахъ, какъ и на двухъ ногахъ". Даніэль Уильсонъ (Wilson) старательно доказываетъ, что Калибанъ -- недостающее звено между человѣкомъ и животнымъ (при чемъ предполагается, что Шекспиръ предвосхитилъ теорію Дарвина). Другой критикъ увѣряетъ насъ, что Калибанъ -- одна изъ тѣхъ силъ природы, которая подчиняетъ себѣ умъ при посредствѣ науки, а Просперо -- основатель индуктивной философіи. Калибанъ -- колонія Виргинія. Калибанъ -- нестройная, ранняя драма Марло {