Эта послѣдняя мысль высказана Эмилемъ Монтегю (Montégut) въ Revue des Deux Mondes. Остроуміе слѣдующаго объясненія профессора Лоуэля вознаградитъ его растянутость. Въ "Бурѣ" дѣйствіе происходитъ нигдѣ, или по, крайней мѣрѣ, въ странѣ, которой нѣтъ ни на одной картѣ. Слѣдовательно, нигдѣ? И нигдѣ и вездѣ -- потому что этотъ вѣчно безпокойный островъ находится въ душѣ человѣка -- между высшимъ и низшимъ міромъ, подверженный набѣгамъ того и другого... Подумайте на минуту, было ли когда Воображеніе олицетворено лучше, чѣмъ въ Просперо, Фантазія -- лучше, чѣмъ въ Аріэлѣ, грубый разсудокъ -- лучше, чѣмъ въ Калибанѣ, который, едва его жалкая мыслительная способность возбуждена чуднымъ напиткомъ Стефано, замышляетъ возмущеніе противъ своего естественнаго властелина -- разума. Миранда -- не болѣе, какъ отвлеченная женственность; это настолько же истинная женщина до появленія Фердинанда, какъ Ева до того времени, пока въ ней пробудилось сознаніе ея женственности, когда въ Адамѣ ей откликнулось эхо ея природы, указывая ей существо такое же и, въ то же время, не такое же, какъ она. Фердинандъ, въ свою очередь, ничто иное, какъ молодость, принужденная заниматься тѣмъ, чѣмъ она пренебрегаетъ, пока, путемъ подавленія воли и самоотреченія, она завоевываетъ свой идеалъ въ Мирандѣ. Второстепенныя личности просто типы: Себастіанъ и Антоніо -- типы слабаго характера и дурно направленнаго честолюбія; Гонзало -- типъ средняго пониманія и средней честности; Адріанъ и Францискъ -- типъ болтающихся безъ дѣла джентльменовъ, служащихъ для пополненія міра. Это не личности въ томъ смыслѣ слова, какъ Яго, Фальстафъ, Шалло и Леонтъ; и любопытно то, что всѣ они заблудились на этомъ очарованномъ островѣ, всѣ подпадаютъ одной иллюзіи за другою, исключая Просперо, которому служатъ лишь существа идеальнаго міра. Вся пьеса, въ сущности, есть рядъ иллюзій, оканчивающійся торжественными словами великаго волшебника, который созвалъ на свою службу всѣ формы забавы и страсти, образы великой траги-комедіи жизни, и теперь прощается со сценой своихъ побѣдъ. Развѣ мы не узнаемъ въ Просперо самого поэта: "имя котораго было осуждено, потому что онъ не устроилъ свою жизнь какъ-либо лучше, чѣмъ обращаясь къ средствамъ общества тѣмъ путемъ, который указывали обычаи общества" (Сон. СХІ), который лишился виднаго мѣста въ свѣтѣ за то, что предался своему искусству, былъ пущенъ въ океанъ жизни на гнилой лодкѣ, былъ выброшенъ бурей на тотъ счастливый островъ (что бываетъ всегда съ людьми, нашедшими призваніе), гдѣ онъ полный властелинъ, гдѣ всѣ силы природы служатъ ему, но Аріель и Калибанъ составляютъ его главныхъ пособниковъ? О комъ же другомъ могъ онъ подумать, говоря:
Я повелѣлъ -- проснулись мертвецы.
Чтобъ выпустить ихъ, отворилъ я гробы
Могуществомъ искусства моего...
(Д. V, сц. 1).
"Among my Books. Shakespeare One More", pp. 191--192.}.
Всѣ эти аллегорическія истолкованія, какъ они ни остроумны, не заслуживаютъ большого довѣрія. Но значеніе. художественнаго произведенія, какъ и характера человѣка, не оцѣнивается только путемъ изслѣдованія его внутренняго содержанія. Слѣдуетъ, однако, изслѣдовать его, такъ сказать, динамическія свойства, наравнѣ со статическими. Нужно видѣть его въ дѣйствіи, надо подмѣтить создаваемую имъ атмосферу, его вліяніе на умы людей. И, конечно, замѣчательно, что эта послѣдняя -- или почти послѣдняя -- пьеса Шекспира болѣе другихъ обладала способностью вызывать въ людяхъ желаніе попытаться разъяснить себѣ ее, какъ загадку и, въ то же время, приводила ихъ попытки къ неудачамъ.
Если бы я далъ волю моей фантазіи -- сдѣлать подобную попытку объясненія, то я описалъ бы Просперо, какъ геніальнаго человѣка, великаго художника, которому сначала не доставало практическихъ дарованій, ведущихъ къ матерьяльному успѣху, котораго несутъ туда и сюда волны опаснаго житейскаго моря, гдѣ онъ нашелъ, наконецъ, свой очарованный островъ, въ которомъ можетъ совершать чудесныя дѣла. Онъ уноситъ съ собой искусство въ его младенчествѣ -- чуднаго ребенка Миранду. Онъ подчиняетъ себѣ болѣе грубыя страсти и влеченія -- Калибана.
Миранда. Онъ негодяй; я не люблю его.
Цросперо. Что дѣлать, другъ; однако онъ полезенъ.