Мы сразу замѣчаемъ, "что человѣкъ имѣетъ сходство съ другимъ человѣкомъ и въ то же время не похожъ на него; не похожъ также на лошадь, на дерево, на гору или на памятникъ. Вслѣдствіе этого мы постоянно группируемъ и различаемъ, измѣряемъ и провѣряемъ, распредѣляемъ на разряды и подраздѣленія, и переходимъ, такимъ образомъ, отъ частнаго къ общему, т. е. отъ образовъ къ понятіямъ... Тогда "человѣкъ" для насъ уже не то, что онъ есть въ дѣйствительности, не личность, представляемая намъ нашими чувствами; но мы разсматриваемъ его при освѣщеніи сравненіями и контрастами, которые возникаютъ у насъ при взглядѣ на него. Онъ упрощенъ и сдѣлался нѣкоторымъ воззрѣніемъ или поставленъ на свое мѣсто въ нѣкоторой классификаціи. Такимъ образомъ его наименованіе вызываетъ въ насъ не то дѣйствительное существо, которое онъ представляетъ самъ по себѣ, какъ опредѣленный образчикъ, но вызываетъ въ насъ опредѣленіе".
Обособленныя этимъ способомъ предложенія о конкретныхъ предметахъ въ умѣ мыслителя, мысль котораго работаетъ путемъ отвлеченнаго усвоенія предложеній, "почти перестаютъ имѣть мѣсто, но растворяются или лишаются пищи до того, что обращаются въ отвлеченныя понятія. Историческія событія и лица, входящія въ эти предложенія, теряютъ свою идивидуальность".
Въ этомъ трудѣ мы вовсе не хотимъ представить подобный взглядъ на Шекспира. Главною задачею нашего изслѣдованія будетъ войдти въ самыя близкія и живыя отношенія съ индивидуальностью поэта; получить отъ самой личности автора то особенное впечатлѣніе и возбужденіе, какое только онъ лучше всѣхъ можетъ вызвать. Мы не должны улетучивать Шекспира въ нѣкоторое воззрѣніе, или сводить его на нѣкоторое опредѣленіе, или отнимать у него его индивидуальность, или обращалъ его въ простое понятіе, Не будетъ сдѣлано здѣсь также и попытки представить читателю, какъ Шекспиръ говорилъ, гулялъ, шутилъ въ тавернѣ и размышлялъ въ уединеніи. Мы желаемъ достичь настоящаго усвоенія характера и генія Шекспира, а не такого усвоенія, которое бываетъ результатомъ лишь наблюденія надъ внѣшностью человѣка. его жизни и его поэзіи. Я скорѣе желалъ бы доискаться въ немъ тѣхъ основныхъ жизненныхъ принциповъ, которые давали жизнь всему остальному и руководили всѣмъ остальнымъ, такъ какъ подобные принципы существуютъ во всякомъ человѣкѣ, чья жизнь есть жизнь въ истинномъ значеніи этого слова, а не результата лишь случайностей, впечатлѣній, настроеній и разныхъ обстоятельствъ.
Въ изслѣдованіи, подобномъ настоящему, мы стараемся перейти отъ художественнаго произведенія къ творческой мысли, но это нисколько не помѣшаетъ намъ разсматривать художественное произведеніе просто, какъ таковое, безъ отношенія его къ автору, и не помѣшаетъ наслаждаться первымъ. Знакомство съ личностью поэта даже увеличиваетъ наше наслажденіе, давая намъ возможность открыть массу фактовъ, которые безъ этого остались бы для насъ незамѣченными. Чтобы наслаждаться красотою ландшафта, нѣтъ необходимости знать свойства и распредѣленіе горныхъ породъ, лежащихъ подъ почвой или возвышающихся надъ нею. Изучая наслоенія этихъ породъ, мы совершенно теряемъ изъ виду красоту ландшафта. Тѣмъ не менѣе тотъ, кто къ инстинктивному и непосредственному чувству восхищенія присоединяетъ знаніе геологіи страны, будетъ ощущать въ цѣломъ большее удовольствіе, любуясь этимъ видомъ. Точно также изученіе анатоміи не находится ни въ какой связи съ удовольствіемъ, которое мы чувствуемъ, когда любуемся прекрасными формами человѣческаго тѣла; однако, въ цѣломъ скульпторъ, который, къ своему врожденному чувству наслажденія красотой пластическихъ формъ и движеній, присоединитъ знаніе анатоміи человѣка, получитъ болѣе удовольствія, чѣмъ тотъ, кто не знакомъ съ фактами строенія и отправленій организма. Причина этого очевидна. Геологъ и анатомъ видятъ гораздо болѣе; они видятъ новые классы явленій, вызывающіе въ нихъ новыя наслажденія. Рѣзкіе контуры въ пейзажѣ, къ которымъ обыкновенный наблюдатель остается равнодушнымъ, выступаютъ для приготовленнаго глаза и даютъ намъ такія же эмоціональныя потрясенія, какія мы получаемъ, любуясь атлетами или богами Микель Анджело.
Эти рѣзкіе контуры иначе расположены въ гранитѣ и песчанникѣ; этимъ объясняется разнообразіе пріятныхъ впечатлѣній, отвѣчающихъ разнообразію расположенія горныхъ породъ въ природѣ. Мы не только лучше понимаемъ то, что видимъ, но мы болѣе наслаждаемся имъ. Мы не улетучиваемъ наблюдаемое до отвлеченнаго воззрѣнія, не оставляемъ безъ вниманія его индивидуальности, мы, напротивъ, проникаемъ въ самую сущность его индивидуальности. Вообще, только тогда, когда главныя черты ясно нами восприняты, мы бываемъ въ состояніи группировать, какъ слѣдуетъ, мелкія подробности, представляющіяся нашему вниманію при изученіи.
Тотъ, кто находится въ Сикстинской капеллѣ въ Римѣ и смотритъ вверхъ, чрезъ нѣкоторое время чувствуетъ себя какъ бы въ положеніи тяжело-обремененной каріатиды, поддерживающей весь грузъ мысли Микель Анджело. Первое усиліе, и усиліе не малое, должно состоять въ томъ, чтобы попытаться стать въ уровень съ содержаніемъ этой мысли. Ужъ для того только, чтобы понять этихъ пророковъ и сивиллъ, этого первороднаго человѣка, или грознаго деміурга, необходимо сосредоточиться въ самомъ себѣ, отстранить внѣшнія впечатлѣнія, и одно такое усиліе напрягаетъ и истощаетъ воображеніе. Перейти же отъ этого къ пониманію цѣлаго, прочувствовать ту изумительную жизнь, которая не только одушевляетъ всякую отдѣльную фигуру, увлеченную восторгомъ, или подавленную тоскою, но которая еще окружаетъ всю ихъ совокупность, перебѣгаетъ отъ одной фигуры къ другой и образуетъ единую живую душу, покоящуюся въ глубинѣ разнообразнаго художественнаго созданія, это -- дѣло, болѣе трудное и рѣже удающееся. Но можно пойти еще дальше. Эти обширныя творенія и многія другія: церковь св. Петра въ Римѣ, Давидъ во Флоренціи, Рабы въ Луврѣ, Страшный судъ, Моисей, гробницы Медичи и стихотворенія, обращенныя къ Викторіи Колонна,-- все это не весь Микель Анджело. Все это -- отраженіе одного духа. Существуетъ нѣчто высшее, болѣе удивительное, чѣмъ храмъ св. Петра или Страшный судъ,-- именно мысль, бросившая въ міръ эти творенія. Тѣмъ не менѣе, когда мы дѣлаемъ усиліе, требующее самаго значительнаго сосредоточенія и самой усиленной энергіи, когда мы стремимся проникнуть до живой мысли въ процессѣ творчества, тогда именно ощущеніе борьбы и усилія для насъ становится слабѣе. Мы не находимся болѣе въ мірѣ чистаго мышленія и воображенія, въ мірѣ, который, какъ бы эгоистически, мы хотимъ присвоить, сдѣлать нашей собственностью. Мы теперь въ Обществѣ человѣка, и чувство истинной человѣческой симпатіи и солидарности возникаетъ въ насъ. Изъ него истекаетъ добро. Мы сознаемъ, что его сила сообщается намъ. Мы, можетъ быть, не совладаемъ съ нимъ и не вырвемъ его тайны изъ его сердца, но намъ хорошо оставаться въ его обществѣ. Въ этой борьбѣ съ существомъ, которое выше насъ, есть нѣчто укрѣпляющее, что невольно напоминаетъ библейскій разсказъ объ Израилѣ. Мы боремся съ незнакомцемъ до разсвѣта. Мы говоримъ: "Скажи, прошу тебя, твое имя?" и онъ не хочетъ назвать его. Но, хотя мы не можемъ принудить его открыть намъ его тайну, мы все-таки боремся съ нимъ. Мы говоримъ: "Я не отпущу тебя, пока ты не дашь мнѣ своего благословенія". И мы получаемъ это благословеніе.
Если уловленіе Микель Анджело и борьба съ нимъ -- самый мужественный подвигъ, который можетъ совершить критическая мысль въ области пластическаго искусства, то, чтобы имѣть дѣло съ Шекспиромъ, требуется еще болѣе выдержки, твердости и ловкости. Великіе художники-идеалисты: Мильтонъ, Микель Анджело, Данте, не смотря на всѣ свои старанія, иногда выдаютъ себя. Но Шекспиръ, хотя былъ и идеалистъ, но въ то же время былъ и реалистомъ въ искусствѣ и совершенно скрывается въ своихъ произведеніяхъ.
Природа
Скорѣй намъ откроетъ тайны,
Чѣмъ я чужой секретъ.