("Троилъ и Крессида" дѣйств. IV, сц. 2).
Однако нѣкоторыя тайны природы могутъ быть похищены у нея; Шекспиръ же обладаетъ самымъ сильнымъ оборонительнымъ оружіемъ -- юморомъ. Только что мы успѣемъ уловить его, какъ онъ уже ускользаетъ отъ насъ, и мы слышимъ только отдаленный ироническій смѣхъ. Что же дѣлать? Какъ вызвать хитростью изъ уединенія драматическаго поэта, обладающаго юморомъ? Какъ побѣдить его сдержанность? Какъ спрашивать его? Нѣтъ ли какого нибудь магическаго слова, которое заставило бы его снять маску и явиться въ своемъ настоящемъ видѣ.
Если бы мы могли внимательно вглядѣться въ его произведенія и прослѣдить ихъ постепенное развитіе, то законы этого развитія оказались бы въ извѣстномъ отношеніи къ природѣ самого автора и къ природѣ окружающей его среды. Мы были бы даже въ состояніи опредѣлить, въ общемъ результатѣ дѣйствія этихъ двухъ факторовъ. ту долю, которая принадлежитъ каждому изъ нихъ. Къ счастію, послѣдовательность произведеній Шекспира настолько опредѣлена, что даетъ намъ возможность изучить главныя черты развитія Шекспира, какъ поэта и человѣка (хотя, по всей вѣроятности, ни внѣшнія, ни внутреннія свидѣтельства не будутъ вполнѣ достаточны, чтобы вѣрно и точно указать хронологическій порядокъ произведеній). Мы уже не ставимъ теперь "Сонъ въ Иванову ночь" и "Бурю" рядомъ, какъ произведенія Шекспира, заимствованныя изъ волшебнаго міра. Мы знаемъ, что большой промежутокъ времени лежитъ между ихъ появленіемъ, и что поэтому, хотя они и сходны между собою по внѣшности и по частнымъ особенностямъ, но они должны также отличаться одно отъ другого, какъ юноша Шекспиръ отличался отъ зрѣлаго, опытнаго, вполнѣ развившагося человѣка. Мы многимъ обязаны трудолюбивымъ изысканіямъ Мэлона (Malone), а также проницательности и трудолюбивымъ изслѣдованіямъ новѣйшихъ критиковъ Шекспира, которые, въ измѣненной формѣ стиховъ поэта, нашли въ большей части случаевъ вѣрное указаніе на истинный хронологическій порядокъ его произведеній {Спеддингъ (Spedding) въ своей статьѣ: "Кто написалъ короля Генриха VIII?" (Gentelman's Magazine, авг. 1850 г.) впервые приложилъ количественную критику версификаціи къ изученію произведеній Шекспира. Г. Чарльзъ Батзёрстъ (Bathurst) въ "Примѣчаніяхъ къ различіямъ версификаціи Шекспира въ разные періоды его жизни" (Лондонъ, 1757 г.) обратилъ вниманіе на то, что Шекспиръ по мѣрѣ своего развитія, какъ драматургъ, сталъ переходить отъ стиха, конецъ котораго совпадаетъ съ концомъ предложенія, къ стиху, гдѣ предложеніе переходило изъ одного стиха въ другой ("from unbroken to interrupted verse"); онъ замѣтилъ также, что Шекспиръ употребляетъ женскіе стихи въ своихъ позднѣйшихъ драмахъ. Профессоръ Край къ (Craik) въ своемъ "Англійскомъ языкѣ Шекспира" и профессоръ Дж. К. Ингремъ (J. К. Ingram) въ чтеніи о Шекспирѣ, помѣщенномъ въ "Вечернихъ чтеніяхъ" (Bell and Daldy, 1883 г.), снова обратили вниманіе на эти особенности версификаціи, какъ на такія, которыя могутъ служить свидѣтельствомъ для хронологичесскаго порядка драмъ. Окончательно, около того же времени въ Англіи и въ Германіи два изслѣдователя, преп. Ф. Дж. Флэй (Fleay) и профессоръ Герцбергъ -- начали прилагать "количественную критику" особенностей стиховъ къ опредѣленію времени происхожденія драмъ. Герцбергъ полагается преимущественно на встрѣчающіеся женскіе стихи; онъ даетъ процентное содержаніе подобныхъ стиховъ въ 17 драмахъ и убѣжденъ, что величина этого процентнаго содержанія указываетъ хронологическій порядокъ. См. предисловіе къ "Цимбелину" въ изданіи перевода Тика и Шлегеля, сдѣланномъ нѣмецкимь Шекспировскимъ обществамъ. Результаты, полученные г. Флэемъ, независимо отъ Герцберга, были обнародованы позже. См. Trans New. Sh. Soc. и Macmillan's Magazine сент. 1874 г. Въ 1878 г. г. Фэрниваль (Furnivall), при основаніи Новаго Шекспировскаго общества, прежде чѣмъ узналъ, что Флей продолжаетъ свою работу, настаивалъ на возможности метрическаго критерія для установленія хронологическаго порядка драмъ и указалъ на количественное отношеніе прерванныхъ стиховъ и непрерванныхъ въ трехъ раннихъ и въ трехъ позднихъ драмахъ. Послѣдняя работа но этому предмету заключается въ вѣсской статьѣ, читанной профессоромъ Ингрэмомъ въ Новомъ Шекспировскомъ обществѣ объ критеріи употребленія въ концѣ стиховъ такихъ словъ, которыя требуютъ быстраго перехода къ слѣдующему стиху (weak ending).}.
Намъ лучше въ началѣ отдѣлиться отъ личности Шекспира и взглянуть на него, какъ на элементъ болѣе обширнаго міра, чѣмъ эта личность. Для того, чтобы какой-либо организмъ -- растеніе или животное -- могъ существовать, должно имѣть мѣсто нѣкоторое соотвѣтствіе между этимъ организмомъ и всѣмъ, его окружающимъ. Если онъ развивается и процвѣтаетъ, мы заключаемъ, что это соотвѣтствіе значительно. Но мы знаемъ кое-что объ эпохѣ королевы Елизаветы и знаемъ, что Шекспиръ имѣлъ успѣхъ въ эту эпоху. Въ этой спеціальной средѣ Шекспиръ успѣшно развивался: расцвѣлъ и принесъ плоды. И въ низшей сферѣ матерьяльной выгоды онъ процвѣталъ. Въ этой атмосферѣ вѣка Елизаветы онъ не только достигъ своего полнаго развитія, не только сдѣлался великимъ и мудрымъ, но сталъ знаменитъ, богатъ и былъ счастливъ. Не можемъ ли мы открыть въ этихъ фактахъ какое-либо значеніе? Намъ говорятъ, что Шекспиръ не принадлежитъ никакому вѣку, а составляетъ "достояніе всѣхъ временъ". Это сбиваетъ насъ; и въ самомъ дѣлѣ, въ томъ же самомъ стихотвореніи, посвященномъ памяти друга, изъ котораго заимствованы эти слова, Бенъ Джонсонъ называетъ своего великаго соперника "Душою вѣка". Шекспиръ принадлежитъ всѣмъ временамъ въ силу нѣкоторыхъ способностей и понятій, но онъ также спеціально принадлежитъ нѣкоторому вѣку, именно своему вѣку, вѣку Спенсера, Ралея, Джонсона, Бэкона, Берклея, Гукера -- вѣку протестантизма, вѣку монархіи, вѣку въ высшей степени положительному и практическому. Человѣкъ не можетъ достигнуть ни всемірнаго значенія, пренебрегая обособленіемъ, ни безсмертія, стараясь перешагнуть границы времени и мѣста. Прочная реальность не витаетъ сама по себѣ гдѣ-то въ воздухѣ, но заключается въ нѣкоторыхъ временныхъ и мѣстныхъ формахъ мысли, чувства и стремленій. Мы приходимъ въ наиболѣе близкое соприкосновеніе съ непреходящими фактами и силами человѣческаго существа и человѣческой жизни, признавъ прежде всего фактъ, что каждый изъ насъ не помѣщенъ внѣ всякихъ условій, но что для каждаго существуетъ нѣкоторая опредѣленная точка, съ которой мы наблюдаемъ и на которой вырабатываются наши симпатіи.
Какое нравственное значеніе имѣетъ то литературное движеніе, къ которому принадлежитъ Шекспиръ и въ которомъ онъ участвовалъ -- именно драматическое движеніе вѣка Елизаветы? Съ перваго взгляда этотъ вопросъ, повидимому, не идетъ къ дѣлу. Едва ли существуетъ въ литературѣ группа произведеній, которая заключаетъ для нашего ума менѣе намѣренной тенденціозности, какъ драма вѣка Елизаветы. Это продуктъ богатой, разнообразной жизни; она проникнута чувствомъ наслажденія жизнью, въ ней ощущается избытокъ силы, но она, въ большинствѣ случаевъ, совершенно лишена сознательной цѣли. Самый лучшій драматическій писатель этого времени заявлялъ, что цѣль драматическаго искусства "какъ въ началѣ, такъ и теперь -- отражать природу, какъ бы въ зеркалѣ". Зеркало не имѣетъ никакихъ тенденцій. Относительно него мы спрашиваемъ только: "Отражаетъ ли зеркало ясно и вѣрно?" и "въ какую сторону оно обращено?" Умѣнье наблюдать факты, наслаждаться ими и "воспроизводить ихъ, и при томъ факты по возможности разнообразные,-- вотъ что составляло достоинство драматическаго писателя вѣка Елизаветы. Факты эти онъ черпалъ изъ человѣческихъ страстей и изъ человѣческой дѣятельности. Ему не нужна была доктрина, или откровеніе, или истолкованіе фактовъ, какъ это нужно поэтамъ нашего времени. Достаточно было одного факта, безъ всякой теоріи относительно его, и люди видѣли тогда этотъ фактъ полнѣе, выпуклѣе, потому что подходили къ нему ради одного наслажденія имъ. Онъ для нихъ не улетучивался въ воззрѣніе или не ограничивался тѣмъ, что принадлежитъ къ такому то классу.
Въ періодъ Возрожденія и Реформаціи жизнь обратилась въ нѣчто реальное -- именно земная жизнь въ три двадцатилѣтія съ десяткомъ. Минули средніе вѣка, когда въ формахъ жизни господствовали ужасъ и уныніе, отреченіе отъ всѣхъ мірскихъ радостей, мучительная и восторженная духовная жажда, а съ другой стороны,-- осужденіе скептицизма, ироніи и чувственности. Самые великіе средневѣковые умы были тѣ, которые чувствовали съ наибольшею силою, что мы лишь чужестранцы и странники на землѣ, что у насъ нѣтъ постояннаго мѣста среди человѣческихъ радостей и печалей, что жизнь имѣетъ значеніе лишь но ея безконечнымъ, невидимымъ связямъ въ прошедшемъ и будущемъ съ другими мірами. Проникнутый нѣжнымъ чувствомъ братства къ стихійнымъ силамъ и къ животнымъ, св. Францискъ потому лишь могъ смотрѣть на эти существа, какъ на своихъ братьевъ, что они перестали быть въ его сердцѣ соперниками съ его высшею любовью къ Спасителю. Самый звучный голосъ въ средніе вѣка сближаетъ между собою слова о подражаніи Христу и о презрѣніи ко всѣмъ тщетамъ міра. Видѣнія мистическаго "Грааля" удостоивается лишь искатель-аскетъ, Галагадъ, такъ какъ его зрѣніе не омрачено человѣческою страстью. Анджелико (Angelico) изображаетъ рай, и потомъ снова рай, такъ какъ земля не представляетъ подобной красоты; пониже величія серафимовъ и херувимовъ виднѣются добродушныя лица священниковъ и монаховъ, перенесенныхъ въ свѣтлую постоянную обитель, такъ какъ эти люди покинули все земное и потому могутъ наслаждаться вѣчнымъ блаженствомъ. Для Данте -- при всей его политической страстности -- предметы высшаго творчества фантазіи оказываются не въ жизни Флоренціи, Пизы и Вероны, но въ кругахъ ада, на горѣ чистилищъ и въ раю блаженныхъ духовъ. Человѣческая любовь не удовлетворяла больше его сердца въ его зрѣлости; любимая имъ женщина перестаетъ быть для него женщиною, она улетучивается въ сверхъестественную премудрость богословія. Въ то время какъ міръ былъ отданъ такимъ образомъ сатанѣ, тѣ, которымъ не доставало духовной страсти и которые не могли отречься отъ этого міра, заключили договоръ съ злымъ духомъ. Вмѣстѣ съ міромъ и плотью они въ то же время помирились съ дьяволомъ, какъ сдѣлалъ въ легендѣ Фаустъ и какъ въ дѣйствительной жизни дѣлали многіе. Наше воображеніе съ трудомъ можетъ представить себѣ Шекспира живущимъ въ средніе вѣка. Или время передѣлало бы его, или онъ внесъ бы смятеніе и дезорганизацію въ средневѣковую жизнь. Мы не можемъ представить себѣ Шекспира,-- съ его стремленіемъ къ истинѣ, съ его реальнымъ воспринятіемъ фактовъ, особенно же великаго факта -- нравственнаго порядка въ мірѣ,-- среди людей, живущихъ для наслажденія, скептиковъ, относящихся ко всему съ ироніей; его энергія и его юморъ не могли бы ужиться съ плоскими сальностями Боккаччіо. Точно также не можемъ мы себѣ представить Шекспира-аскета, который подавляетъ въ себѣ жажду знанія, замѣняетъ свое искреннее пониманіе естественной веселости утонченностями мистической радости, тратитъ свои силы на вздохи о "блаженномъ градѣ Іерусалимѣ" или на нѣжныя жалобы о тщетѣ человѣческой любви и человѣческой печали.
Но въ періодъ Возрожденія и Реформаціи люди перестали замѣнять естественные факты міра сверхъестественными силами, личностями и событіями; люди обратились къ самимъ этимъ фактамъ и въ нихъ нашли вдохновеніе и поддержку для сердца, ума и совѣсти. Люди знали о раѣ меньше, чѣмъ зналъ прежде Анджелико и Данте,-- зато они видѣли, что этотъ міръ хорошъ. Физическая природа не была осуждена; далекія страны земли не были всѣ наполнены вампирами и чертями. Сэръ Джонъ Мандевиль (Mandeville) привезъ разсказы о мрачныхъ долинахъ, сообщающихся съ адомъ и посѣщаемыхъ кровожадными демонами; Ралей привезъ табакъ и картофель. Въ коллегіи своей "Новой Атлантиды" Бэконъ воздвигаетъ памятникъ изобрѣтателю сахара. Мечты о неизслѣдованныхъ странахъ возбуждали воображеніе испанцевъ и англичанъ въ послѣдніе годы Возрожденія; но они мечтали найти Эльдорадо съ его городомъ о золотыхъ крышахъ и съ его златоносными песками. Смѣльчаки шли основывать плантаціи и завоевывать землю. И подобно тому, какъ эти искатели жадно стремились къ власти надъ физическимъ міромъ, расширяя владѣнія цивилизованнаго человѣка въ Индіяхъ и въ Америкѣ, точно такъ же другіе столь же жадно стремились, съ помощью научныхъ открытій, расширить власть человѣка надъ силами и областями природы. Ученый не былъ болѣе колдуномъ, чернокнижникомъ, чудотворцемъ при помощи нечистой силы, онъ былъ адвокатомъ въ судахъ, присутствовалъ въ парламентѣ, становился Лордомъ-Канцлеромъ Англіи. Было доказано, что небо не состоитъ изъ ряда сферъ, двигающихся надъ землею и вокругъ земли, а что земля находится дѣйствительно среди неба. Это можетъ служить типомъ нравственныхъ открытій этого времени. Люди нашли, что земля находится среди неба, что Богъ пребываетъ не внѣ природы, соприкасаясь съ нею лишь въ немногихъ сверхъестественныхъ точкахъ, но что Онъ, вѣрнѣе говоря, находится вблизи каждаго изъ насъ; что человѣческая жизнь священна и что время -- часть вѣчности {Смотри прекрасныя вступительныя главы въ "Shakespeare als Protestant, Politiker, Psycholog und Dichter", D-r Eduard Vehse. T. I, стр. 62.
("Шекспиръ, какъ протестантъ, политикъ, психологъ и поэтъ" Эдуарда Фэзе).
"Въ Шекспирѣ, этомъ поэтѣ, чуждомъ научныхъ познаній и школьнаго обученія, впервые энергически концентрировался духъ новаго времени, познающій міръ, стремящійся познать дѣйствительность во всей ея полнотѣ. Этотъ духъ новаго времени -- прямая противоположность средневѣковому духу; онъ постигаетъ міръ и особенно внутренній міръ, какъ часть неба, а жизнь, какъ часть вѣчности.}.
Католицизмъ пытался придать свѣтскимъ предметамъ святость при посредствѣ особенныхъ качествъ, истекающихъ изъ спеціальныхъ личностей, мѣстъ и дѣйствій, входящихъ въ составъ церкви и ея отправленій. Новый духъ времени, часть котораго составляетъ протестантизмъ, открылъ во всей совокупности человѣческой жизни болѣе глубокую и истинную святыню, чѣмъ та, въ которую могъ обратиться предметъ путемъ прикосновенія какого либо церковнаго магическаго жезла. Время проклятія было сброшено. Знаніе сдѣлалось благомъ, и люди устремились къ увеличенію запаса знанія путемъ испытанія природы и путемъ изслѣдованія жизни человѣчества по памятникамъ древней литературы. Внѣшнее великолѣпіе стало предметомъ, которымъ могло откровенно наслаждаться зрѣніе человѣка, люди постарались придать жизни блескъ. Ралей ѣхалъ близъ королевы въ серебряномъ вооруженіи; іезуитъ Дрекселіусъ оцѣнивалъ башмаки этого любимца англійской Клеопатры въ шесть тысячъ шестьсотъ золотыхъ монетъ. Опыты Бэкона о "строительствѣ" (of Building) и о "садахъ" (of Gardens) показываютъ, что подобное великолѣпіе свѣтской обрядности имѣло для него свою привлекательность. Красота была теперь признана благомъ; не райская красота, изображенная Анджелико, но красота "Монна Лиза" Леонардо и Форнарины Рафаэля и дочерей Пальмы Веккіо. Земля и прекрасныя созданія, мужчина и женщина, гуляющіе по ея поверхности, сдѣлались зрѣлищемъ, достойнымъ вдохновить душу живописца. Отечествомъ каждаго человѣка въ это время былъ уже не небесный Іерусалимъ, но опредѣленная часть обитаемой поверхности земли; патріотизмъ сталъ добродѣтелью, а почитаніе королевы -- частью религіи. Совѣсть стала правдивымъ свидѣтелемъ, дѣйствительное сознаніе грѣха, дѣйствительная потребность праведности стали личнымъ дѣломъ, принадлежащимъ къ самой интимной сущности человѣческой личности, и перестали входить въ область церковнаго механизма, продажи индульгенцій или папскаго разрѣшенія. Женщина стала не дьявольскимъ искушеніемъ, чтобы овладѣть душою человѣка, и не сверхъестественнымъ предметомъ средневѣковаго рыцарскаго поклоненія; она не была чудомъ, тѣмъ не менѣе была все-таки всегда интересное существо -- женщина. Любовь, дружба, бракъ, семейная связь, ревность, честолюбіе, ненависть, месть, честность, преданность, милосердіе -- все это не были предметы, лишенные значенія потому только, что они принадлежатъ къ скоропреходящему міру; человѣческая жизнь имѣла значеніе, а потому и всѣ они имѣли значеніе, какъ источники блантенства или проклятія въ человѣческой жизни. Можетъ быть, и небесное существованіе совершенно реально; мы твердо вѣримъ, что оно такъ; но покамѣстъ предъ нами наша земля, какъ существенный, неоспоримый фактъ.