Нравственное сознаніе вѣка Елизаветы нашло себѣ творческое выраженіе въ "Царицѣ Фей" (Faerie Queene) Спенсера. Взглядъ Спенсера на человѣческую жизнь мраченъ и серьезенъ; для него это -- рыцарскій поединокъ съ силами и царствами зла. Однако, Спенсеръ не принадлежитъ ни къ средневѣковому, ни къ пуританскому направленію; планъ "Царицы Фей" соотвѣтствуетъ общему движенію вѣка Елизаветы. Задача, которую поставилъ себѣ поэтъ, не та, которая составляетъ сюжетъ великой англійской аллегоріи "Странствующаго пилигрима" (The Piligrim's Progress), изображающей, какъ душа человѣка можетъ освободиться отъ земли, чтобы перейти на небо. Въ этой эпопеѣ цикла Артура центральнымъ пунктомъ не становится также отыскиваніе таинственнаго "Граала". Главная цѣль поэмы Спенсера -- "указать джентльмену или дворянину упражненія въ добродѣтели и въ кротости". Спенсеръ занимается великою задачею саморазвитія, а не задачею перехода души на небо, какъ Вуніанъ (Яunyan), не достиженіемъ сверхъестественной благодати путемъ мистическаго прикосновенія, подобно видѣнію, котораго былъ удостоенъ рыцарь средневѣковой аллегоріи. Саморазвитіе, образованіе, цѣльнаго характера для мірскихъ потребностей, а затѣмъ уже, если понадобится, и для небесныхъ -- вотъ что составляло предметъ, наполнявшій двадцать четыре книги поэмы вѣка Елизаветы. Средствомъ къ этому саморазвитію является дѣятельность -- именно война; война не ради войны, а для великодушнаго осуществленія безкорыстныхъ цѣлей. Благочестіе, самообладаніе, цѣломудріе, братская любовь, справедливость, учтивость, постоянство -- вотъ что входило въ составъ идеала человѣческаго характера, какъ его понималъ поэта; это былъ не идеалъ аскета, не средневѣковый идеалъ. Если мы хотимъ дать имя этому идеалу, мы должны назвать его идеаломъ величія, великихъ дѣлъ. Спенсеръ признаетъ упражненіе въ покаяніи и духовное созерцаніе полезными для усовершенствованія божественной стороны человѣческой природы и для подготовленія человѣка къ ревностной борьбѣ со зломъ; характеристично, однако, то, что и среди этого духовнаго созерцанія аллегоріи Спенсеръ не забываетъ значенія такихъ удивительныхъ мірскихъ вещей, какъ Лондонъ и Королева.
Даже не всѣ рыцари Спенсера суть одинокіе, странствующіе рыцари (хотя исходъ борьбы зависитъ лишь отъ ихъ личной силы и личнаго искусства, поддержанныхъ божественною благодатью). Поэта не чуждъ пониманія коллективной жизни человѣчества. Какъ добродѣтель скрѣпляется съ добродѣтелью золотою цѣпью, точно такъ же каждая благородная личность привязывается къ своимъ товарищамъ. Артуръ помогаетъ всѣмъ; всѣ -- слуги Глоріаны. Спенсеръ, казалось, стремился къ какому-то новому строю возвышенной коллективной жизни, къ новой общинѣ "Круглаго Стола", приспособленнаго къ вѣку Елизаветы. Если это была только мечта, болѣе годная для волшебной страны, чѣмъ для Англіи въ шестнадцатомъ вѣкѣ, то мы, можетъ быть, простимъ Спенсеру его вѣру въ неисчислимыя силы добродѣтели, такъ какъ онъ зналъ Сиднея, и характеръ Сиднея остался, повидимому, навсегда живымъ въ его памяти, внушая ему непоколебимую вѣру въ человѣка. Спенсеръ заявляетъ симпатію къ національной жизни, чего мы не можемъ ожидать ни отъ средневѣковыхъ романовъ цикла "Артура", написанныхъ прежде, чѣмъ Англія выработала самостоятельный, національный характеръ, ни отъ аллегоріи Буньяна, которая не занимается дѣлами мірской политики и явилась въ эпоху упадка національнаго духа, въ то время, когда политическіе враги Англіи были ея союзниками но религіи. Но въ царствованіе Елизаветы нація сознала въ себѣ новыя силы и новую жизненность, и ея политическіе противники, Испанія и Папство, были въ то же время ея религіозными противниками. Страна фей у Спенсера есть въ дѣйствительности -- не міръ фантазіи; она лежитъ не въ отдаленныхъ широтахъ. Его поэма изобилуетъ современными ему взглядами на политику и религію. Битва съ Оргогліо, обнаженіе Дуэссы, смерть Киркрепайна могли быть написаны только англичаниномъ и протестантомъ, ненавидящимъ отъ всей души Испанію и папскую власть. Взглядъ Спенсера на ирландскую политику, которая такъ его интересовала, высказывается въ легендѣ объ "Артегалѣ" (Arthehall) врядъ ли съ меньшей ясностью, чѣмъ въ прозаическомъ разговорѣ о "Настоящемъ положеніи Ирландіи".
Къ тому же Спенсеръ, въ практической жизни, умѣлъ съ достаточною ловкостью обращаться съ положительными фактами. Въ тотъ самый годъ, когда онъ былъ вторично влюбленъ, ухаживалъ за своей Елизаветой и выражалъ свое отчаяніе и свои восторги въ итальянской философіи любви стихотвореній "Amoreti",-- этотъ пастушокъ, играющій на свирѣли, Колинъ Клоутъ, велъ процессъ о трехъ пашняхъ въ Шанбэлиморѣ (Schanballymore) и его обвиняли въ томъ, что онъ и въ другомъ мѣстѣ "присвоилъ себѣ много хлѣба". Ни любовь, ни поэзія не могли сдѣлать его нечувствительнымъ къ существеннымъ, хотя и низшимъ предметамъ,-- къ пашнямъ Шанбэлимора. Господствуя на неизмѣримомъ пространствѣ волшебной страны, онъ не пренебрегалъ, однако, клочкомъ земли въ конфискованномъ имѣніи графа Десмонда. Кто-то изъ его сильныхъ враговъ помѣшалъ его повышенію при дворѣ, и огорченіе отъ этой неудачи высказалось въ стихахъ Спенсера. Онъ старался устроить свою матеріальную жизнь, какъ можно лучше и прочнѣе, хотя не всегда его усилія увѣнчивались успѣхомъ/ Направленіе его большого поэтическаго произведенія, несмотря на всю религіозность послѣдняго въ высшемъ смыслѣ, было въ то же время чрезвычайно положительное. Полное развитіе благороднаго человѣческаго характера для мірской дѣятельности, не для монастырскаго подвижничества,-- Спенсеръ находилъ самымъ нужнымъ для Бога и для человѣка. Подобное направленіе совершенно гармонируетъ съ духомъ времени въ Англіи во время царствованія Елизаветы. Быть великимъ и творить великія дѣла казалось лучшимъ, чѣмъ проникнуть въ градъ Божій и забыть градъ гибели; лучшимъ, чѣмъ узрѣть въ экстазѣ Божественныя таинства и питаться чудесной пищей. Въ Спенсерѣ достигла самостоятельнаго бытія эта этика вѣка Елизаветы.
Теперь посмотримъ съ той же точки зрѣнія на Бэкона и на научное движеніе. Бэконъ и Шекспиръ стоятъ на далекомъ разстояніи другъ отъ друга. Въ отношеніи нравственной стороны, способностей ума и сердца мы найдемъ мало сходства между ними. Въ то время, какъ сознаніе физическаго закона въ природѣ было для того вѣка необычно сильно развито въ Бэконѣ, на практикѣ онъ придерживался, повидимому, той теоріи, что нравственные законы міра не остаются неумолимыми, что ихъ можно иной разъ искусно обойти съ помощью снаровки и ловкости. Шекспиръ же признавалъ ихъ первенство какъ въ незначительныхъ, такъ и въ важныхъ обстоятельствахъ своей жизни. Высокій умъ Бэкона не находилъ ни препятствій, ни возбужденій въ сердечныхъ влеченіяхъ. Безъ колебанія можно признать его неспособнымъ къ полной дружбѣ или къ полной любви. Шекспиръ отдавался всѣмъ своимъ существомъ безпредѣльной и безконечной преданности. Нравственныя сочиненія Бэкона сверкаютъ искрами холодной фантазіи, игрою правилами свѣтской жизни, которыя составляютъ его житейскую мудрость. Шекспиръ же достигаетъ до высшихъ истинъ человѣческой жизни и человѣческаго характера при посредствѣ высшей нераздѣльной силы любви, воображенія, и мысли. Однако, Бэконъ и Шекспиръ принадлежали къ одному и тому же великому движенію человѣчества. Все стремленіе Бэкона въ наукѣ заключалось въ томъ, чтобы уловить факты и подняться отъ частныхъ фактовъ къ общимъ. Онъ отворачивался съ полнымъ неудовольствіемъ отъ средневѣковыхъ умозрѣній in vacuo. Его умъ требовалъ положительнаго знанія; онъ не могъ питаться воздухомъ. Отъ традицій философіи и господства авторитета онъ обратился къ природѣ. Онъ отдѣлилъ вѣру отъ разума непреодолимою пропастью. Для него богословіе слишкомъ возвышенно для изслѣдованія человѣческаго ума. Бэконъ чрезвычайно почтительно относится къ богословію и нельзя не заподозрить, что причина тому заключалась въ его глубокомъ равнодушіи къ богословію. Схоластики, для поддержки вѣры, призвали на помощь разумъ, но этотъ союзникъ оказался, со временемъ, опаснымъ противникомъ. Бэконъ, въ интересѣ науки, отнесъ вѣру къ безспорной области сверхъестественныхъ истинъ. Для него догматъ богословія заслуживалъ въ одинаковой степени вѣры, казался ли онъ разумнымъ или нелѣпымъ. Бэконъ сберегалъ всю силу мысли для подчиненія пониманію міра положительныхъ фактовъ.
Точно также какъ предметъ философіи Бэкона совершенно положительный, такъ и цѣлъ ея преимущественно практическая. Онъ цѣнилъ больше всего то знаніе, которое обѣщало распространить власть человѣка надъ природою и тѣмъ самымъ обогатить его жизнь. Понятіе Бэкона о благосостояніи человѣка было широко и величественно; но въ немъ недоставало нѣкоторыхъ духовныхъ элементовъ, которые, однако, не были упущены изъ вида въ болѣе раннія и темныя времена. Это человѣческое благосостояніе, нѣсколько матеріалистическое, должна была устроить наука. Орудія науки, посредствомъ которыхъ можно достигнуть этой цѣли, это -- чисто естественныя орудія; наблюденіе, опытъ и умозаключеніе. Уваженіе къ факту, переходъ отъ сверхъестественнаго элемента къ строго естественнымъ и человѣческимъ даннымъ, въ виду практической мірской цѣли,-- таковы характеристическія черты научнаго движенія вѣка Елизаветы {Г. Спеллингъ (Spedding) совершенно иначе смотритъ на Бэкона, и г. Спеллингъ имѣетъ болѣе правъ высказывать свое мнѣніе о Бэконѣ, чѣмъ кто-либо изъ нашихъ современниковъ. Я принужденъ, однако, оставаться вѣрнымъ тому впечатлѣнію, какое произвели на меня факты, хотя бы это впечатлѣніе опиралось лишь на неполное знаніе (впрочемъ, до нѣкоторой степени достаточное).}.
Перейдемъ теперь къ религіозному движенію въ Англіи. Объ этомъ движеніи нельзя сказать, что, подобно Реформаціи въ Германіи, его жизненность и непоколебимость заключались въ мучительной борьбѣ убѣжденія одной личности. Имъ также не руководила, какъ во Франціи, высшая организаціонная сила, богословская и политическая, способная ставить широкія, идеальныя задачи, хотя съ нѣкоторымъ избыткомъ логической строгости. Догматъ англиканскаго исповѣданія не представляетъ, подобно догмату кальвинизма, выраженія и развитія идеи; онъ становится понятенъ лишь путемъ припоминанія нѣсколькихъ рядовъ историческихъ событій -- численнаго отношенія партій, уступокъ, сдѣланныхъ въ ту и другую сторону, общихъ и случайныхъ требованій времени. Но если Англія не имѣла ни Лютера, ни Кальвина, зато въ ней были Кранмеръ и Гукеръ. Религіозное, движеніе во Франціи въ шестнадцатомъ столѣтіи, подобно политической революціи 1789 г., хотя нравственно возбудило Европу, не могло, однако же, само поддержать себя. Его идеализмъ, чуждый уступокъ, слишкомъ устранилъ его отъ связи съ жизненными, конкретными, всегда измѣняющимися явленіями общественнаго развитія. Англійская реформація съ другой стороны, хотя представляла менѣе привлекательности для ума, какъ логическая формула, за то имѣла гораздо болѣе практическаго успѣха, подобно англійской свободѣ, сравнительно съ французской формулой свободы, равенства и братства.
Англійская реформація была чужда космополитизма; она была продуютъ мѣстной почвы и не допускала пересадки; это есть признакъ и ея низшаго достоинства, и ея характеристическаго превосходства. Твердость, соединенная съ уступчивостью, компромиссы и сдѣлки, постоянное обращеніе къ здравому смыслу, дали начало реформатской церкви -- сдѣланной скорѣе, чѣмъ созданной -- въ которой средній человѣкъ могъ найти среднее благочестіе, среднюю разумность и среднее количество успокаивающаго обращенія къ впечатлѣніямъ чувствъ; въ то же время болѣе исключительныя силы могли выработать изъ сдержанности англиканскаго ритуала и англійскаго благочестиваго настроенія болѣе утонченный типъ благочестія, чуждый всякихъ крайностей, нѣжный и чистый, не поражающій насъ, такъ же, какъ и соборы Англіи, ни суровостью, ни страстною пылкостью,-- типъ благочестія, который былъ въ значительной степени осуществленъ въ Джорджѣ Гербертѣ (Herbert), въ Кэнѣ (Kenn), въ Кэблѣ (Keble). Въ своихъ "Церковныхъ сонетахъ" Уэрдсвортсъ говоритъ, что ритуалъ и литургія англійской церкви даютъ матерьялъ и просторъ для напряженной надежды и для напряженнаго страха, а также для "страстнаго упражненія возвышенныхъ мыслей". Въ предисловіи къ "Христіанскому году" (Christian Year) онъ отмѣчаетъ умѣренность, успокоительное вліяніе церковныхъ службъ. Уэрдсвортсъ оставался все тѣмъ же Уэрдсвортсомъ даже тогда, когда пошли на отливъ волны спиритуализма, столь блестящія и могучія въ его юности и въ первые годы его зрѣлости; изъ-за тѣсной и прилично убранной ограды англиканизма доносились до него голоса горныхъ вѣтровъ и "вѣчно шумящихъ потоковъ". Кэбль, рожденный и воспитанный въ англійской овчарнѣ, лучше понималъ ея ограниченія и далъ намъ истинную поэзію своей секты, поэзію, которой вовсе не грозитъ опасность быть черезчуръ поэтическою. Данте -- поэтъ католицизма; Мильтонъ -- пуританизма; поэтомъ англиканизма является Кэбль.
Въ церковной исторіи нашей страны многое принадлежитъ Кранмеру. Если бы его "недостойная правая рука" была менѣе воспріимчива и менѣе уклончива, церковь Англіи могла бы сдѣлаться болѣе героическимъ свидѣтелемъ истины; иногда благородная неудача также полезна для міра, какъ и замѣчательный успѣхъ, но врядъ ли она сдѣлалась бы національнымъ учрежденіемъ, которое пустило корни во всѣ слои общества. А Гукеръ -- въ чемъ состоитъ особенность величія Гукера? Не составляетъ ли его спеціальное достоинство -- величественный здравый смыслъ? {Я не вполнѣ увѣренъ въ томъ, не примѣнилъ ли раньше это выраженіе "величественный здравый смыслъ" (majestic common sense) къ Гукеру Метью Арнольдъ (M-r Matthew Arnold).} "Если мы захотѣли бы отыскать какое-либо основное положеніе -- пишетъ деканъ св. Павла -- которое служило бы къ пониманію метода доказательствъ Гукера, я счелъ бы лучшимъ остановиться на одномъ его ученіи, которое онъ упорно высказывалъ и всегда предполагалъ признаннымъ, на ученіи о содѣйствіи и соучастіи для руководства человѣческаго ума всѣхъ возможныхъ средствъ познанія, каждаго въ надлежащемъ мѣстѣ". Пуританизмъ протестовалъ противъ разума, ссылаясь на Писаніе, и жертвовалъ фактомъ въ пользу теоріи. Философы эпохи Возрожденія протестовали противъ авторитета, ссылаясь лишь на человѣческій разумъ. Гукеръ придаетъ разуму главное, рѣшающее значеніе, но даетъ мѣсто и св. Писанію, и церкви, и преданію. Онъ есть воплощеніе англійской церковной мудрости. "Снабжая церковь", какъ выражается деканъ церкви св. Павла, "широкою вразумительною теоріей" Гукеръ въ то же время отнимаетъ у этой теоріи суровость и идеалистичность въ построеніи, укрѣпляя ея корни въ своемъ тепломъ сочувствіи къ конкретному факту. Трудъ Гукера, какъ трудъ чисто англійскій, получилъ непреходящее значеніе по своей близости къ дѣйствительной жизни, по своимъ практическимъ тенденціямъ, но сдержанности и но широкому здравому смыслу. Спиритуализмъ Гукера получаетъ болѣе устойчивости вслѣдствіе того, что онъ реализируетъ въ возвышенной формѣ положительные факты.
Но та же почва, которая произвела Бэкона и Гукера, произвела Шекспира; одна и та же среда способствовала развитію всѣхъ трехъ. Нельзя ли отыскать чего-либо общаго въ научномъ движеніи, въ религіозномъ движеніи и въ драмѣ этого періода? Обще имъ всѣмъ, повидимому, разнообразное стремленіе къ положительному, конкретному факту. Факты, которыми занимается драма, суть проявленія человѣческаго характера на жизненной сценѣ. И, конечно, каковы бы ни были несовершенства, грубость и крайности драмы, ни одна отрасль литературы не собрала конкретныхъ фактовъ относительно человѣческаго характера и человѣческой жизни въ такой полнотѣ и въ такомъ разнообразіи; конечно, это замѣчаніе не относится къ драмамъ Эсхила и Софокла, Кальдерона и Лопэ-де-Веги, Корнеля и Расина. Эти драмы представляютъ намъ воззрѣнія на жизнь человѣка и выбираютъ доли этой жизни для художественной обработки. Драма вѣка Елизаветы даетъ намъ самый матерьялъ этой жизни, смѣсь грубости съ изяществомъ, пошлости съ героизмомъ, юмористическаго и комическаго элемента съ трагическимъ и ужаснымъ. Дѣйствующія лица драмы за исключеніемъ дѣйствующихъ лицъ у Марло -- "не символическія изображенія безусловнаго совершенства и не идеальные типы. Человѣческое существо не является только со своими выдающимися способностями; жизнь не изображается только въ ея главныхъ проявленіяхъ. Человѣкъ, каковъ онъ есть на самомъ дѣлѣ, жизнь безъ всякихъ прикрасъ, выводятся предъ нами на сцену съ такой реальностью, правдивостью и съ такимъ совершенствомъ, выше которыхъ не достигало человѣческое искусство" {Іосифъ Мацзини, Критическія и литературныя сочиненія. (Joseph Mazzini: Critical and Literary Writings vol. II, p. p. 133--134). О томъ, что слѣдуетъ ниже, Мадзини пишетъ: "Шекспиръ признаетъ существованіе свободы, и это составляетъ дѣйствительный прогрессъ (сравнительно съ Эсхиломъ). Дѣйствіе, совершавшееся въ теченіе одного дня, или, можетъ быть, одного часа, отдало цѣлую жизнь подъ власть необходимыхъ послѣдствій, но въ этотъ день и часъ человѣкъ былъ свободенъ и располагалъ своею будущностью", р. 136.}.
Поэзія въ періодъ Елизаветы получила совершенно человѣческое основаніе. Никакой фатумъ не управляетъ поступками человѣка или исторіей семей; единственный фатализмъ, продолжающій дѣйствовать, есть фатализмъ характера {Шекспиръ впервые поставилъ свои драматическія произведенія на почву человѣческой природы... Каково развитіе духа человѣка, такова и судьба его... Все, совершающееся во внѣшнемъ мірѣ, у Шекспира обусловлено внутренними явленіями. "Шекспиръ, какъ протестантъ, политикъ, психологъ и поэтъ" Э. Фэзе. (E.Vehse. Shakespeare als Protestant, т. I стр. 57--58).}. Шекспиръ готовъ признать существованіе удачи или неудачи, какъ внѣшняго элемента, участвующаго въ опредѣленіи жизненнаго пути людей и не подводимаго ни подъ какой извѣстный законъ; но удача, строго говоря, принадлежитъ естественному ходу вещей. Божество, создающее цѣли нашей жизни, дѣйствуетъ непреодолимо, оно дѣйствуетъ втайнѣ. Чудесное не вторгается въ драмы Шекспира, разрушая связь и измѣняя самую сущность теченія жизни людей. Единственное чудо въ этихъ драмахъ -- самъ міръ. Полная красоты и благородства, душа человѣка одна составляетъ ту силу и то качество, которыя могутъ творить чудеса и совершать болѣе великіе подвиги, чѣмъ всѣ грубыя волшебства, разсказанныя въ легендахъ. Если мы узнаемъ присутствіе божественнаго начала въ нравственномъ порядкѣ міра, то мы должны признать, что въ мірѣ Шекспира божество всегда присутствуетъ. Мы напрасно стали бы искать въ англійской драмѣ такихъ проявленій священной тоуматургіи, какія встрѣчаемъ въ "Autos" Кальдерона {Достойно вниманія, что Шелли, въ своемъ "Defence of Poetry" признаетъ за Кальдерономъ, какъ особенное достоинство -- достоинство, которое Шелли не можетъ приписать драматургамъ вѣка Елизаветы,-- стремленіе соединить искусство съ религіей.}.