Скорѣе рану мнѣ, чтобъ дать исходъ
Напору этой радости; иначе
Она меня убьетъ, утопитъ духъ мой
Въ потокѣ наслажденья.
("Периклъ". Дѣйст. V, сц. 1).
Эта же самая сила даетъ человѣку возможность подмѣчать комическую сторону жизни и наслаждаться ею, потому что сила находитъ удовольствіе въ дурачествѣ; сильный человѣкъ, когда смѣется, смѣется подобно Валентину Шекспира "такъ громко, какъ пѣтухъ кричитъ" ("Два веронскихъ дворянина", дѣйст. II, сц. 1). Кто въ самомъ дѣлѣ серьезно смотритъ на жизнь, тотъ не боится посмѣяться; онъ отлично знаетъ, что его временный смѣхъ не нарушитъ прежняго отношенія между вещами. Только тогда, когда мы серьезны лишь на половину, мы дорожимъ нашей серьезностью и опасаемся, какъ бы не нарушить достоинства нашего горя и радости. Поэтому въ ту эпоху, когда могутъ явиться великія трагедіи, могутъ точно также явиться и веселыя комедіи. Но когда жизнь становится пошлой и мелочной, когда исчезаетъ великая трагедія (какъ въ періодъ Реставраціи, когда ложный героизмъ и внѣшняя сантиментальность заступаютъ мѣсто трагической страсти), тогда смѣхъ людей становится грубымъ и невеселымъ, чѣмъ-то въ родѣ терновника, который трещитъ подъ горшкомъ.
Могучая жизненность драмы временъ Елизаветы чисто свѣтская. Для нея реально все, что встрѣчается на поверхности земли; о реальности же другихъ вещей она не заботится. Воспѣвать небо и адъ она неспособна. Она наталкивается въ данное время на тѣ или другіе факты и не придумываетъ, не отыскиваетъ сверхъестественныхъ причинъ для объясненія этихъ фактовъ. Она слѣдуетъ за человѣкомъ до его смерти, но не дальше. Если она исповѣдуетъ, что "бремя таинства" давитъ на человѣческую жизнь, она не пытается облегчить это бремя, приводя "слова Господа", которыя нельзя ни провѣрить, ни подтвердить дѣйствительнымъ опытомъ. Если она заключаетъ въ себѣ божественный элементъ, то его надо искать въ элементѣ человѣческомъ, а не внѣ послѣдняго. Она познаетъ вѣчность лишь при посредствѣ времени, составляющаго часть вѣчности {Слѣдующій отрывокъ еще лучше пояснитъ сказанное выше: "Чувство, называемое обыкновенно паѳосомъ, если подвергнуть его анализу, возникаетъ, повидимому, изъ воспріятія крупныхъ несообразностей и занимаетъ въ одномъ отдѣлѣ нашихъ представленій мѣсто, соотвѣтствующее тому, которое по дѣленію Локка, занимаетъ въ другомъ отдѣлѣ способность схватывать все смѣшное. Этотъ паѳосъ усваивался средневѣковымъ аскетизмомъ путемъ привычки умалять до ничтожества земную жизнь и все, что къ ней относится, и противополагать пошлость и бѣдствія, приписываемыя этой жизни, отдаленному видѣнію славы и величія. Другой видъ паѳоса -- паѳосъ языческій истекалъ изъ полнаго усвоенія радости и красоты, существующихъ въ этомъ мірѣ, благородства человѣческой жизни и, рядомъ съ этимъ, изъ представленія необъяснимой несообразности между этимъ блескомъ и тѣмъ мракомъ, который обнимаетъ начало и конецъ жизни: изъ безконечнаго противорѣчія между величіемъ въ настоящемъ и кажущимся ничтожествомъ въ прошедшемъ и въ будущемъ этого величія, изъ тайны, вслѣдствіе которой могучія и прекрасныя стремленія не находятъ себѣ соотвѣтственнаго дѣйствія въ этой жизни и лишены надежды найти это поле дѣйствія и послѣ того; изъ тайны свѣтлой и пламенной страсти, которая сжигаетъ лишь самое себя въ пепелъ; изъ тайны борьбы, которую ведутъ поколѣнія за поколѣніями противъ фатума, борьбы, все возобновляющейся и все кончающейся пораженіемъ, чтобы начаться снова и снова столь же напрасно; изъ тайны, вѣчно остающейся безъ отвѣта на вопросъ: почему? который вѣчно повторяютъ миріады голосовъ на всѣхъ ступеняхъ человѣческой жизни. Поэзія грековъ черпала изъ этого созерцанія паѳосъ, который былъ невыразимо прекрасенъ въ своей горечи, хотя поэтъ-христіанинъ съ радостью готовъ отказаться отъ подобнаго пріобрѣтенія для своего искусства. Подъ своей ребяческой объективностью Иліада скрываетъ въ глубинѣ могучій потокъ этого паѳоса, но онъ всегда присутствовалъ во внутреннемъ анализѣ человѣчества, который встрѣчается у великихъ трагиковъ. Творчество позднѣйшаго времени удержало, въ большинствѣ случаевъ, эту языческую красоту. Хотя нѣтъ основанія заподозрить въ вѣрованіи Шекспира языческій элементъ, но мы не можемъ не почувствовать, что его творчество можно назвать во многихъ отношеніяхъ языческимъ, вслѣдствіе ли особенностей его индивидуальнаго генія, или вслѣдствіе вліянія Возрожденія Въ своихъ великихъ трагедіяхъ онъ слѣдитъ за развитіемъ высокихъ или привлекательныхъ человѣческихъ личностей до того мгновенія -- и не далѣе -- когда ихъ охватываетъ мракъ смерти; онъ кончаетъ взглядомъ на ихъ прошлое, но никогда не заглядываетъ въ ихъ будущее. Его сурово правдивый реализмъ не позволялъ ему, конечно, увлекаться плоскими требованіями поэтическаго воздаянія и отводить каждому дѣйствующему лицу обоего пола слѣдуемую ему, повидимому, долю земныхъ благъ; руководимые инстинктомъ художника -- скорѣе положительнымъ, чѣмъ умозрительнымъ,-- онъ охотнѣе останавливается на величіи и на необыкновенной грусти необъяснимаго событія, чѣмъ прибѣгаетъ къ какой-либо попыткѣ разрѣшить трудныя задачи человѣческой судьбы ожиданіемъ этого рѣшенія въ будущемъ.". (Е. D. West въ первыхъ статьяхъ "Browning as а Preacher" въ The Dark Blue Magazine, October and November 1871). Это мѣсто слѣдуетъ помнить для сравненія съ объясненіемъ великихъ трагедій Шекспира въ одной изъ слѣдующихъ главъ. См. также объ агностицизмѣ Шекспира въ чтеніи Рэскина (Ruskin) "The Mystery of Life and its Arts" въ Afternoon Lectures, Dublin M. Gee 1869 p. 110--111.}.
Итакъ, безъ всякой нравоучительной тенденціи драма вѣка Елизаветы производитъ на насъ нравственное впечатлѣніе. Вѣрное воспроизведеніе фактовъ земной дѣйствительности не оставляетъ насъ равнодушными къ добру и злу, но скорѣе вызываетъ въ насъ необходимую преданность къ добру и вызываетъ въ болѣе сильной степени, чѣмъ всякія проповѣди и правила. Отъ прямого, простодушнаго и правдиваго дѣйствія насъ можетъ отклонить лишь извращеніе фактовъ,-- будутъ ли они извращены съ точки зрѣнія сенсуализма или пуризма, будетъ ли высказана эта ложь ради того, чтобы склонить насъ къ пороку или подкупить на доброе дѣло. Религіозна ли драма вѣка Елизаветы? Нѣтъ, не религіозна, если религія есть нѣчто пребывающее выше человѣческой жизни, нѣчто отвлекающее человѣка отъ всего земнаго; нѣтъ,-- если высшіе процессы религіи заключаются въ достиженіи доступа къ божеству при посредствѣ спеціальныхъ церковныхъ обрядовъ, освященныхъ мѣстъ и личностей. Да, драма эта религіозна, если священны сами факты земной дѣйствительности, если они составляютъ часть божественнаго порядка вещей, если они проникнуты Высшимъ Реальнымъ Бытіемъ, которое мы можемъ постичь, но не можемъ познать и которое проявляется въ мірахъ вещества и духа.
На многихъ въ настоящее время здравый смыслъ и сила Шекспира способны, безспорно, произвести вліяніе, которое можно назвать религіознымъ. Драма вѣка Елизаветы совершенно чужда того утомленія, той летаргіи сердца, которыя испытываются большинствомъ изъ насъ въ то или другое время. Тѣ, кому пришлось жить въ періодъ сомнѣнія и умственнаго упадка, въ промежутокъ времени между приливомъ и отливомъ, между волною, которая топитъ, и волною, которая едва омываетъ ноги,-- тѣ особенно доступны этой безсодержательной летаргіи, такъ какъ имъ недостаетъ радостной энергіи вѣрующихъ. Къ тому же холодъ и безплодіе могутъ поразить не только мистическую жизнь души, направленную на сверхъестественное. Бываетъ время, когда это безплодное отвращеніе отъ міра вызывается безсодержательностью внѣшней жизни. Люди, насъ окружающіе, какъ бы умаляются, становятся въ нашихъ глазахъ мелочными и смѣшными. Мѣста, прежде любимыя нами, обращаются въ противныя темничныя кельи. Идеалы, для которыхъ мы жили, кажутся безсмысленными формами, ничтожными набросками, лишенными смысла и красоты. Наше собственное сердце кажется намъ самою дерзкою и безполезною горстью праха. Хорошо, если какая-либо высшая радость или высшее горе спасетъ насъ отъ возврата этого томительнаго презрѣнія къ міру. Но иногда помогали и болѣе слабыя мѣры. Слеза, пролитая надъ разсказомъ Мармонтеля человѣкомъ, который разсказалъ, какъ онъ страдалъ и выздоровѣлъ отъ этого страданія, вызывала насмѣшливую улыбку у иныхъ критиковъ {См. "Автобіографію Джона Стюарта Милля" стр, 146, гл. V, изд. 5-е 1874 г.}. Истинный врачъ душевныхъ болѣзней пойметъ, что эта слеза заслуживаетъ не презрѣнія, что она имѣетъ такое же значеніе, какое имѣютъ капли пота, показывающія, что кризисъ горячки благополучно миновалъ. Къ людямъ, пораженнымъ этимъ безплоднымъ утомленіемъ жизнью, драма вѣка Елизаветы является не съ простымъ поученіемъ, но съ картиною жизни. Пусть смертью все кончится, но все-таки существуютъ они -- и красота, и сила, и непорочность, и грѣхъ, и любовь, и горе, и радость. Они существуютъ, и потому уже жизнь не можетъ быть лишь небольшимъ и безсодержательнымъ круговращеніемъ праха. Мы видимъ, какъ сильный человѣкъ попался въ сѣти; если это грѣшникъ, онъ падаетъ все ниже и ниже, удаляясь отъ свѣта, отъ дѣйствительности, отъ настоящей жизни и погружаясь въ омутъ сомнѣнія и мрака; между тѣмъ какъ чистое сердце остается живымъ, довѣрчивымъ и радостнымъ. Мы видимъ, какъ радостно совершается жертва души за душу; видимъ коварную, быструю дѣятельность зла, торжество справедливости предъ истиннымъ судьею. Мы видимъ обычныя блага міра и блага рѣдкія: любовь родителей и дѣтей, духъ товарищества молодыхъ людей, изящную живость, мужество и гордый умъ дѣвушекъ, взаимную преданность мужчинъ и женщинъ. Предъ нами возникаетъ картина жизни, и мы знаемъ, что эта картина соотвѣтствуетъ дѣйствительности. Но если все это дѣйствительно, то какъ жалко, какъ плоско дать въ сердцѣ мѣсто отвращенію къ земной дѣйствительности!
Намъ предлагаютъ два взгляда на характеръ Шекспира, предполагая, что мы должны выбрать одинъ изъ нихъ. Согласно первому взгляду, Шекспиръ является намъ весельчакомъ, полнымъ самообладанія и благоразумія, устраивающимъ свою жизнь на основаніи здраваго разсчета житейскихъ интересовъ; онъ написалъ драмы, о которыхъ не особенно заботился, пріобрѣлъ имѣнье, о которомъ заботился очень много, удалялся въ Стратфордъ и, удовлетворивъ свое честолюбіе, сталъ богатымъ и уважаемымъ гражданиномъ родного города, украсилъ себя гербомъ дворянина, выдалъ разсчетливо замужъ двухъ своихъ дочерей и умеръ съ пріятнымъ сознаніемъ, что пріобрѣлъ почетное и вѣсское положеніе въ свѣтѣ. Другой взглядъ на Шекспира былъ высказанъ недавно Таномъ съ неистощимымъ блескомъ и силой. Согласно этому взгляду, Шекспиръ былъ человѣкъ съ страстями почти нечеловѣческими, доходящій до крайности въ радости и въ горѣ, неудержимый въ своихъ увлеченіяхъ, безпорядочный въ своемъ поведеніи, чуждый контроля совѣсти, но воспріимчивый къ малѣйшему ощущенію наслажденія; человѣкъ, одаренный геніемъ, чуждымъ порядка и всякой мѣры.