Невозможно принять ни то, ни другое изъ двухъ представленій о Шекспирѣ, какъ соотвѣтствующее фактической истинѣ въ ея полнотѣ. Однако, безспорно, что доля правды заключается въ первомъ изъ этихъ мнѣній о Шекспирѣ. Нѣтъ сомнѣнія, что Шекспиръ придавалъ серьезное значеніе благоразумію, разсчетливости и бережливости. Онъ, повидимому, съ достаточною силою понималъ реальныя требованія жизни вообще и своей жизни въ особенности. Онъ видѣлъ, какъ его отецъ все больше и больше запутывался въ денежныхъ дѣлахъ и лишился своего виднаго положенія въ своемъ городѣ. Шекспиръ женился восемнадцати лѣтъ отъ роду, въ двадцать одинъ годъ у него былъ сынъ и двѣ дочери; беззаботную, безпорядочную жизнь ему не хотѣлось уже вести. Онъ употребилъ въ дѣло тѣ средства, которыя представляли ему наиболѣе вѣроятности достичь житейскаго благосостоянія; онъ старался, насколько возможно, стать полезнымъ членомъ своего драматическаго кружка. Въ то время какъ другіе: Гринъ, Пиль, Марло растрачивали свои силы среди шумной лондонской жизни, Шекспиръ берегъ эти силы. Жизнь актера не удовлетворяла его; онъ чувствовалъ, что нравственная сторона его характера страдаетъ среди разнообразной дѣятельности, налагаемой на него его положеніемъ и его профессіею; онъ былъ созданъ для болѣе высокой, болѣе чистой жизни непрерывнаго прогресса въ направленіи ко всякому превосходству, сознавалъ, что его существо понижается до уровня среды, въ которой онъ дѣйствуетъ подобно тому, какъ въ руку красильщика въѣдается краска, имъ употребляемая. {Сонеты, CХІ.} Тѣмъ не менѣе онъ не бросилъ необдуманно, какъ сдѣлалъ-бы идеалистъ, этого образа жизни, который влекъ за собою, повидимому, нѣкоторую потерю нравственнаго достоинства; онъ признавалъ реальное значеніе внѣшнихъ, объективныхъ обязанностей и правъ; значеніе своихъ обязанностей въ отношеніи къ отцу, къ семьѣ, въ отношеніи къ своему собственному будущему положенію; онъ допускалъ логику фактовъ; онъ подчинилъ, насколько это позволяли ему обстоятельства, свою низшую и временную жизнь актера и сочинителя театральныхъ представленій высшимъ требованіямъ отъ жизни; онъ старательно и упорно работалъ для освобожденія себя отъ этихъ временныхъ занятій какъ можно скорѣе, но не раньше того, какъ настало для того надлежащее время. И впослѣдствіи, когда Шекспиръ сдѣлался состоятельнымъ землевладѣльцемъ, онъ не старался разорвать связь съ прежнею жизнію и съ товарищами, которые были ему друзьями и помощниками; Стратфордскій джентльменъ, который могъ подписываться гербовымъ дворяниномъ "на всякомъ счетѣ, свидѣтельствѣ, роспискѣ или обязательствѣ", не былъ такъ опьяненъ этимъ званіемъ, чтобы забыть тѣ дни, когда онъ жилъ на сборы съ публики; въ своемъ завѣщаніи онъ вспоминаетъ среди сельскихъ сквайровъ и дворянъ, "моихъ товарищей Джона Геминджа, Ричарда Борбеджа и Генри Конделля".
Такимъ образомъ, мы замѣчаемъ, что въ теченіе всей своей жизни Шекспиръ въ достаточной мѣрѣ признавалъ внѣшній факта, внѣшнія права и обязательства. Поэтому житейское благосостояніе не могло никогда казаться ему неважнымъ дѣломъ. Въ 1604 году, будучи зажиточнымъ человѣкомъ, Уильямъ Шекспиръ началъ въ Стратфордскомъ судѣ искъ противъ Филиппа Роджерса въ 1 ф. 15 шилл. 10 пенс., что составляло цѣну солода, проданнаго и доставленнаго послѣднему въ разное время. Случай этотъ характеристиченъ. Шекспиръ, очевидно, цѣнилъ въ надлежащей мѣрѣ важность для этой временной жизни (хотя, можетъ быть, не для вѣчной) этой суммы въ 1 ф. 15 шилл. 10 пенсовъ и, вдобавокъ, упорно настаивалъ на признаніи того положительнаго факта, что надлежащее мѣсто этихъ 1 ф. 15 шилл. 10 пенс. было въ карманѣ Уильяма Шекспира.
Шекспиръ, безъ всякаго сомнѣнія, былъ умъ положительный, практическій и чуткій къ своимъ матерьяльнымъ интересамъ. Но существуетъ и другая сторона его характера. Около того же времени, когда Шекспиръ взыскивалъ съ Филиппа Роджерса цѣну солода, онъ писалъ "Отелло" и "Лира". Возможно ли допустить, что Шекспиръ болѣе думалъ о своихъ деньгахъ, чѣмъ о своихъ драмахъ? Какъ живо онъ ни относился къ факту о небольшой денежной суммѣ, которую онъ старался выручить, невозможно сомнѣваться, что все его существо было неизмѣримо болѣе воспламенено, возбуждено и увлечено образомъ Лира на пустынномъ лугу или образомъ Отелло, около котораго обвилось, подобно змѣѣ, коварство Яго, и неисповѣдимыми тайнами человѣческой жизни, на которыя указывали эти образы. Крайне важно обратить вниманіе на положительный, практическій и конечный элементъ какъ въ твореніяхъ, такъ и въ жизни Шекспира, Но если поэтъ принадлежалъ своему времени, онъ точно также является поэтомъ "всѣхъ временъ". Онъ не только пытался охватить и понять все познаваемое, но со страстной настойчивостью размышлялъ надъ тѣмъ, что недоступно познанію. Далѣе: онъ не только изучалъ самообладаніе, но могъ изобразить и, конечно, зналъ изъ собственнаго опыта полноту самопожертвованія и самоотверженія. Въ предѣлахъ опыта и творчества Шекспира заключалась и безграничность страсти. Правда, что онъ не выступаетъ съ объясненіями тайнъ бытія; можетъ быть -- потому, что онъ болѣе, чѣмъ кто-либо, чувствовалъ его таинственность. Многіе изъ насъ полагаютъ, повидимому, что всего существеннѣе добыть отвѣтъ на трудные вопросы, которые задаетъ намъ жизнь, какъ ни мало соотвѣтствовали бы отвѣты этимъ вопросамъ. Шекспиръ, повидимому, считалъ самымъ важнымъ поставить эти вопросы во всей ихъ широтѣ, прочувствовать значеніе высшихъ задачъ.
Такимъ образомъ, Шекспиръ, подобно природѣ и подобно созерцанію самой жизни, не преподаетъ намъ какое либо ученіе, но обладаетъ силою освобождать, возбуждать, расширять нашу мысль. Мы возвращаемся снова къ нашей мелочной вѣрѣ, или мелочной теоріи. Шекспиръ освобождаетъ насъ; подъ его вліяніемъ предъ нами снова возстаютъ изумительныя таинства взамѣнъ нашего прежняго мелочнаго спокойствія, мелочныхъ поддержекъ, мелочнаго довольства, на насъ нисходитъ даръ торжественнаго ужаса, и мы преклоняемся въ почтительномъ безмолвіи. Шекспиръ не ставитъ этихъ вопросовъ, какъ задачи для ума. Онъ выдвигаетъ ихъ рѣзко предъ нашей взволнованной душой и предъ нашимъ воображеніемъ. Въ силу самого своего познанія онъ становится лицомъ къ лицу предъ таинствомъ непознаваемаго. Его умственный лотъ проникъ глубже, чѣмъ у другихъ людей, и потому онъ знаетъ лучше другихъ, какъ неизмѣримы эти глубины для человѣческой мысли. "Un génie, сказалъ Викторъ Гюго, est un promontoire clans l'infini" (Геній -- мысъ, вдвинувшійся въ океанъ безконечности). Тотъ мысъ, который мы называемъ Шекспиромъ, выдался далеко и врѣзался въ безбрежное море, которое разстилается передъ нимъ, въ угрожающія тучи, которыя скопились надъ нимъ: позади же его лежитъ населенный материкъ, залитый свѣтомъ и оживленный двигающимися личностями -- мужчиной и женщиной.
Итакъ, мы приходимъ къ слѣдующему заключенію: Шекспиръ жилъ и дѣйствовалъ въ двухъ мірахъ; одинъ изъ этихъ міровъ былъ міръ ограниченный, практическій, положительный; другой былъ открытъ для двухъ безконечностей -- для безконечности мысли и для безконечности страсти. Шекспиръ не подавлялъ въ себѣ жизни одного изъ этихъ міровъ во имя другого; но приспособлялъ ихъ одинъ къ другому и удерживалъ ихъ въ необходимомъ приспособленіи самой твердой и неуклонной рѣшимостью. Въ 1602 г. Шекспиръ купилъ за 320 фунтовъ 107 акровъ пахотной земли въ старомъ Стратфордскомъ приходѣ. Въ томъ же году (если считать вѣрною хронологію Деліуса) Шекспиръ, въ лицѣ Гамлета, размышляющаго надъ черепомъ, высказывалъ довольно оригинальныя мысли объ отношеніи покупщика земли къ почвѣ, имъ пріобрѣтенной: "Этотъ молодецъ былъ, можетъ статься, въ свое время, ловкимъ прожектеромъ, скупалъ и продавалъ имѣнія. А гдѣ теперь его крѣпости, векселя и проценты? Неужели всѣми купчими купилъ онъ только клочекъ земли, который могутъ покрыть пара документовъ? Всѣ его крѣпостныя записи едва ли помѣстились бы въ этомъ ящикѣ, а самому владѣльцу досталось бы не больше пространства -- а?" (Гамлетъ" д. V, сц. 1). Объ Озрикѣ, придворномъ, у котораго "много земли и очень плодородной", Гамлетъ (способный довольствоваться помѣщеніемъ въ скорлупѣ орѣха, если бы не дурные сны), говоритъ, какъ о "владѣльцѣ огромнаго пространства грязи" ("Гамлетъ" д. V, сц. 2). Однако, Шекспиръ не пренебрегалъ этой грязью.
Какъ можетъ человѣкъ жить осмысленно въ присутствіи мелкихъ обыденныхъ дрязгъ жизни (которыя въ то же время не мелки, но крупны), и въ присутствіи великой тайны смерти? Какъ ему распредѣлить свои жизненные интересы между ярко освѣщеннымъ пятномъ того, что доступно познанію, и туманною массою непознаваемаго, которое окружаетъ это пятно и такъ привлекательно для души? Какъ онъ сдержитъ свои желанія и обратитъ ихъ на мелочи, каждая изъ которыхъ требуетъ опредѣленной доли участія отъ его сердца въ то время, когда сердце жаждетъ отдаться всецѣло чему-либо одному съ безграничною преданностью? Шекспиръ достигъ осмысленности въ жизни и самообладанія не въ день и не въ годъ, но достигъ этого трудомъ цѣлой жизни. Иной разъ склонность къ умозрѣнію и фантазіи соблазняла его пренебречь всякимъ яснымъ представленіемъ объ ограниченномъ и конечномъ элементѣ жизни; въ другомъ случаѣ, порывы страстнаго сердца соблазняли его пренебречь всякимъ руководствомъ въ собственной дѣятельности. Онъ въ своихъ драмахъ неумолимъ ко всѣмъ бунтовщикамъ противъ факта, потому что онъ сознавалъ въ себѣ самое сильное искушеніе къ подобному бунту. Онъ не прощалъ идеалистамъ, потому что, не смотря на свою практическую, положительную натуру, онъ самъ былъ идеалистомъ (что доказываютъ сонеты). Рядъ его драматическихъ произведеній представляетъ одно безпрерывное изученіе самообладанія.
Мы имѣемъ достаточное основаніе думать, что Шекспиръ достигъ, наконецъ, того спокойнаго самообладанія, котораго онъ добивался съ такимъ упорствомъ. Онъ боялся (не смотря на насмѣшки Меркуціо) сдѣлаться Ромео, онъ боялся утратить свою могучую опору, лежащую въ немъ самомъ, и опуститься до Гамлета; онъ испытывалъ тяжелыя несправедливости, но рѣшился не сдѣлаться Тимономъ. Онъ кончилъ тѣмъ, что сталъ герцогомъ Просперо. Прелестную Миранду, которая была во-истину "нить его собственной жизни", онъ передалъ молодому мужественному Фердинанду (тѣмъ не менѣе было, можетъ быть, нѣсколько грустно уступать любимое искусство какому-нибудь поверхностному Флетчеру). Онъ сломалъ свой магическій жезлъ, онъ бросилъ свою магическую книгу въ глубину, до которой не достигалъ ни одинъ лотъ; онъ возвратился въ свое герцогство Стратфордъ, спокойно глядя внизъ на всѣ мелочи человѣческой жизни, не отказываясь, однако-же, отъ своей доли въ этихъ мелочахъ, но рѣшаясь хорошо исполнять свои обязанности герцога, каковы-бы онѣ ни были; однако, Просперо долженъ былъ всегда остаться чѣмъ-то особеннымъ и отличнымъ отъ другихъ герцоговъ и важныхъ лицъ Варвикшира, въ силу своего прежняго пребыванія на волшебномъ островѣ и чудныхъ годовъ, когда онъ былъ волшебникомъ.
Иногда ставили вопросъ: былъ ли Шекспиръ протестантъ или католикъ? и къ большому удовольствію богослововъ-ревнителей доказывали, что онъ принадлежитъ къ каждому изъ этихъ исповѣданій. Поэзія Шекспира опирается на чисто человѣческое основаніе и не воплощаетъ въ художественной формѣ ни католическихъ, ни протестантскихъ догматовъ. Возможно, что самъ Шекспиръ, великая артистическая натура, созданная для чуткаго воспріятія разнообразныхъ радостей и страданій, подобно другимъ артистамъ, не способенъ былъ достигнуть увѣренности въ предметахъ, относящихся къ міру неземному и сверхчеловѣческому; онъ имѣлъ самое ясное представленіе о конкретныхъ нравственныхъ фактахъ, но мы не находимъ, чтобы его интересовали, по крайней мѣрѣ какъ художника, дѣйствительныя или предполагаемыя истины, которыя лежатъ внѣ предѣловъ человѣческаго опыта. Шекспиръ придавалъ глубокое, значеніе, которое можно назвать во-истину религіознымъ, тому факту, что міръ возбуждаетъ въ насъ вопросы, на которые нельзя найти отвѣта, и что эти тайны поражаютъ и смущаютъ насъ, что наше знаніе затеряно въ массѣ невѣжества, нашъ свѣтъ -- въ массѣ мрака. Но какъ ни старательно воздерживался Шекспиръ отъ воплощенія въ свои творенія богословскихъ догматовъ, какъ ни проникнутъ его духъ вѣротерпимостью, безспорно, что во всѣхъ его сочиненіяхъ живетъ и дышетъ духъ протестантизма, именно протестантизма, разсматриваемаго, какъ часть великаго движенія человѣчества. Оно и не могло быть иначе, если Шекспиръ не находился въ противорѣчіи съ своимъ временемъ. Вѣрованія Шекспира представляютъ не рядъ отвлеченныхъ положеній объ истинѣ, но совокупность чисто конкретныхъ побужденій, стремленій и привычекъ. Сущность его вѣры нельзя вывести, сближая короткія изреченія того или другаго изъ дѣйствующихъ лицъ его драмъ. Такимъ образомъ можно было бы доказать, что Шекспиръ былъ атеистомъ (что и пытался доказать Бёрчъ (Birch) {"Inquiry into the Philosophy and Religion of Shakespeare" 1848. Таковъ слишкомъ часто и методъ Флатэ (Flathe) (хотя и приводящій къ совершенно другому заключенію) въ старательно отдѣланной главѣ: rDie Anschauungen Shakspeare's ьber sein Selbst etc., которою начинается первый томъ его "Shakspeare in seiner Wirklichkeit". См. объ этомъ вопросѣ книгу Фэзе (Vehse), на которую уже были сдѣланы ссылки, также Крейсигъ (Kreyssig) въ его менѣе обширномъ трудѣ "Shakespeare Fragen" и Рюмелинъ (Rumelin) Shakespeare-Studien", стр. 207--215 (второе изданіе).}. Вѣра, которой жилъ Шекспиръ, можетъ быть открыта скорѣе указаніемъ, что, въ общемъ выводѣ и результатѣ, его творчество приводитъ къ развитію и поддержкѣ опредѣленнаго типа человѣческаго характера. Можно смѣло утверждать, что мысль величайшаго изъ англійскихъ поэтовъ сообщила импульсъ и силу именно протестантскому типу характера и протестантской государственной и національной политикѣ. До тѣхъ поръ, пока Шекспиръ будетъ имѣть среди насъ вліяніе на развитіе человѣческаго характера, до тѣхъ поръ въ насъ будутъ рости слѣдующія привычки мысли и чувства: энергія, преданность факту, самоуправленіе, терпимость, недовѣріе къ вліянію мелочныхъ пріемовъ для улучшенія человѣческаго характера, равнодушіе къ внѣшности сравнительно съ невидимыми явленіями жизни и рѣшимость судить вещи съ чисто человѣческой точки зрѣнія. Эти же привычки мысли и чувства принадлежатъ болѣе спеціально протестантскому идеалу человѣчности {Смотри по этому предмету талантливый отвѣтъ, сдѣланный Ріо (Rio) Михаиломъ Бэрнэ (Michael Bernays) въ Jahrbьcherder Deutschen Shakespeare-Gesellschaft т. 1, стр. 220--229. Фонъ-Фризенъ (Н. Friesen) обратилъ вниманіе хотя на мелкое, но, можетъ быть, имѣющее значеніе свидѣтельство: въ "Ромео и Джульеттѣ", д. IV сц. 1, мы читаемъ: "Или мнѣ придти къ вамъ во время вечерней мессы (evening mass")? Ни одинъ католикъ, замѣчаетъ фонъ-Фризенъ (Friesen), не могъ бы употребить выраженіе: "вечерняя месса". "Altengland und William Shakspeare" (1874), стр. 286--87. Стоунтонъ (Staunton) уже обратилъ прежде того вниманіе на это затрудненіе. Но см. по поводу этого мѣста мнѣніе покойнаго Р. Симпсона въ "Transactions of New Shakespeare Society, 1875--76".}.
Можно ли назвать Шекспира религіознымъ поэтомъ? Отвѣтъ на это Уальтера Бэджгота (Walter Bagehot) заключаетъ въ себѣ существенную истину: "Если міръ не весь проникнутъ зломъ, то долженъ былъ, вѣроятно, имѣть въ себѣ долю добра тотъ, кто лучше всѣхъ понималъ и изображалъ этотъ міръ. Если основная и всемогущая сущность этого міра есть добро, то и писатель, вникнувшій всего глубже въ эту сущность, долженъ быть самъ проникнутъ добромъ. Существуетъ религія "будничная и праздничная", такая, въ которой главную роль играютъ "пироги и пиво", и такая, которая нераздѣльна отъ церковныхъ собраній и обрядности. Предъ глазами Шекспира лежала та самая Англія, которую мы видимъ теперь, съ ея зелеными полями и длинными живыми изгородями, съ ея многочисленными деревьями, съ ея большими городами, съ ея безконечными поселками, съ ея смѣшаннымъ населеніемъ; съ ея долгой исторіей, съ ея мужественными подвигами и съ ея ростущимъ могуществомъ; и Шекспиръ видѣлъ, что все это было добро. Ему лучше другихъ, можетъ быть, дано было видѣть, что все это составляетъ нѣчто великое и единое, нѣкоторый возвышенный предметъ религіознаго почитанія; что если бы могли только проникнуть до внутренней жизни, до глубины вещей, до тайныхъ началъ этой благородной силы, до сущности этого единства въ его особенности,-- то мы могли бы понять природу, сотворенную Богомъ, насколько это доступно человѣку. Итакъ, пусть Шекспиръ является намъ не проповѣдникомъ сухихъ догматовъ, не глашатаемъ жесткихъ глаголовъ, но "жрецомъ чудесъ и красотъ міра для всѣхъ насъ", наставникомъ человѣческихъ сердецъ" {"Estimates of some Englishmen and Scotchmen" by Walter Bagehot, p. 270.}.
Невозможно, однако, чтобы шестнадцатое или семнадцатое столѣтіе предписывало границы девятнадцатому. Подвижной умъ человѣка не можетъ оставаться въ оградѣ, воздвигнутой какимъ бы то ни было однимъ вѣкомъ и какимъ бы то ни было однимъ умомъ. Намъ необходимо дополнить высоту положительнаго ума Шекспира элементомъ, который не легко описать или опредѣлить, но который тѣмъ не менѣе реаленъ; его требуетъ нашъ вѣкъ, какъ нѣчто существенное для духовной жизни и для благосостоянія этого вѣка; его доставили и еще доставляютъ духовные учителя этого вѣка: Уэрдсвортсъ, Шелли, Кольриджъ, Ньюманъ, Морисъ, Карлейль, Броунингъ, Уайтманъ (странное и съ перваго взгляда разнородное" собраніе). Это на столько же фактъ, на сколько безспоренъ фактъ научнаго движенія настоящаго столѣтія. Но пока, чтобы осилить Шекспира нашимъ пониманіемъ и не отклониться отъ прямого пути, постараемся твердо держаться на точкѣ зрѣнія Шекспира и его глазами смотрѣть на вселенную. Мы потомъ пойдемъ своей дорогой, какая намъ покажется лучше, унося съ собою то, что намъ далъ Шекспиръ. Самый же лучшій даръ Шекспира заключается въ твердости и мужественномъ движеніи впередъ по нашему пути, съ энергіей и рѣшимостью, перенося горе и радость.