Отсрочьте бракъ на мѣсяцъ, на недѣлю.
(Д. III, сц. 5).
Наконецъ, она ищетъ поддержки у кормилицы, обращаясь въ эту ужасную минуту съ инстинктомъ ребенка къ женщинѣ, у груди которой она лежала, и произноситъ слова, полныя отчаянія и простоты въ ихъ серьезности:
О, Боже! Няня! научи, что дѣлать!...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ну, чтожъ молчишь? Ужель ни одного
Нѣтъ слова утѣшительнаго, няня?
(Д. III, сц. 5).
Шекспиръ также неутомимо строгъ при вѣрномъ изображеніи характера кормилицы, какъ хирургъ, производящій операцію. Это грубое и развращенное сердце въ счастливое время доходитъ только до вульгарности, и для него достаточно насмѣшки Меркуціо. Теперь же, въ минуту испытанія, эта грубость доходитъ до высоты преступленія. "Графъ -- прелестный кавалеръ; въ сравненіи съ нимъ Ромео -- тряпка, второй союзъ превзойдетъ первый, а если и не превзойдетъ, то первый мужъ Джульетты умеръ, или какъ будто умеръ, такъ какъ онъ далеко", "Въ эту минуту", какъ замѣтила тонко госпожа Дисемсонъ,-- въ Джульеттѣ пробуждается самосознаніе. Она не разражается упреками, это -- не время для гнѣва, она не вѣритъ сама себѣ въ изумленіи, а затѣмъ слѣдуетъ высшая степень презрѣнія и омерзѣнія. Она сразу сознаетъ свое превосходство, рѣшается отстоять его и доходитъ до величія въ силу своего отчаянія". Съ этой минуты Джульетта одинока {"Въ кормилицѣ мы находимъ нѣкоторое вульгарное отраженіе высшаго сословнаго достоинства и высшей культуры; гордясь довѣріемъ господъ, она какъ бы уловила ихъ привычки и приспособила эти привычки къ своей вульгарной натурѣ. Въ этой смѣси высшей культуры и вульгарности оба эти элемента были хуже вслѣдствіе своего соединенія... У нея, впрочемъ, мало способности оказывать услуги". Hudson. Sakespere's Life, Art and Characters, vol. II, pp. 214--215. Госпожа Джемсонъ вѣрно замѣчаетъ, что прелесть и достоинство характера Джульетты было бы трудно не нарушить, если бы Шекспиръ поставилъ рядомъ съ нею обыкновенную, сценическую служанку.}.
Монахъ далъ Джульеттѣ стклянку съ неизвѣстной, неиспытанной жидкостью, и она -- одна въ своей комнатѣ. Монологъ Джульетты заканчивается одною изъ тѣхъ могучихъ чертъ, которыми Шекспиръ возвеличилъ то, что онъ заимствовалъ у другихъ писателей. Въ поэмѣ Брука Джульетта поспѣшно проглатываетъ сонный напитокъ изъ боязни, чтобы мужество не оставило ея. "Шекспиръ,-- говоритъ Кольриджъ,-- обставляетъ это самыми тонкими приличіями. Это былъ бы слишкомъ смѣлый поступокъ для пятнадцатилѣтней дѣвушки, если бы онъ былъ обдуманъ, но она проглатываетъ напитокъ въ припадкѣ страха", Это объясненіе отнимаетъ у Джульетты самыя характеристическія черты этого дѣйствія. Ночь; она одна; ей предстоитъ отчаянный поступокъ- ея воображеніе возбуждено до болѣзненнаго напряженія. Ей мерещутся всѣ отвратительныя тайны могилы. Внезапно встаетъ въ ея безпорядочномъ видѣніи образъ убитаго Тибальта и какъ будто преслѣдуетъ кого-то. Кого? Не Джульетту, но ея любовника. который убилъ его. За минуту предъ тѣмъ Джульетта затрепетала отъ ужаса, при мысли, что она встрѣтить Тибальта въ склерѣ Капулетти. Но теперь Ромео въ опасности. Весь ея страхъ исчезаетъ. Ей необходимо одно -- быть подлѣ Ромео. Смутно сознавая, что этотъ напитокъ какимъ-то образомъ перенесетъ ее близко къ грозному Тибальту, близко къ Ромео, котораго она спасетъ, громко крича Тибальту помедлить минуту: "Стой, стой! Тибальтъ!" -- она осушаетъ стклянку не "въ припадкѣ испуга", но со словами: