На голову мнѣ новаго грѣха,
Волнуя гнѣвъ мой, и уйди отсюда.
Дѣйст. V, сц. 3.
Онъ пощадилъ бы Париса, если бы это было возможно. Но Парисъ раздражаетъ Ромео, и отъ него приходится отдѣлаться:
А, раздражать меня? Такъ защищайся.
(Д. V, сц. 8).
У Ромео теперь есть опредѣленная цѣль; онъ долженъ совершить задуманное и не терпитъ препятствій {Въ первомъ изданіи въ 4R Бенволіо умираетъ. Монтекки (Д. V, сц. 3) говоритъ о смерти своей жены; въ изданіи въ 4R прибавлено, "И молодой Бенволіо также умеръ".}.
Монахъ Лоренцо остается, чтобы объяснить герцогу все случившееся. Невозможно согласиться съ критиками -- между прочимъ съ Гервинусомъ {"Шекспиръ" Гервинуса, пер. К. Тимофеева, т. II, стр. 16: "Лорендо нѣкоторымъ образомъ заступаетъ въ этой трагедіи мѣсто хора, и всего полнѣе высказываетъ руководящую мысль всей пьесы". Прим. перев. }, которые выставляютъ монаха чѣмъ-то въ родѣ древняго хора, выражающаго нравственныя понятія самого Шекспира и его взглядъ на личности трагедіи и на ихъ дѣйствія. Не въ обычаѣ Шекспира изъяснять нравственный смыслъ своихъ художественныхъ твореній, точно также онъ никогда не становится въ образѣ хора надъ личностями своихъ пьесъ или внѣ этихъ личностей, которыя являются костью отъ его костей и плотью отъ его плоти. Можетъ быть, всего ближе къ значенію хора подходитъ личность Энобарба въ "Антоніи и Клеопатрѣ". Гамлетъ поручаетъ Гораціо объяснить надлежащимъ образомъ его личность и его поступки тѣмъ, кто имъ недоволенъ; и Гораціо, положивъ тѣла на катафалкъ, собирается, какъ судья, объяснить причину случившагося, но Шекспиръ отказывается передать намъ его объясненіе. Нѣтъ! Отецъ Лоренцо такъ же движется въ туманѣ, такъ же заблуждался, какъ и другіе. Никогда Шекспиръ не ставитъ умѣренную, сдержанную, степенную личность безусловнымъ судьею натуръ порывистыхъ и страстныхъ; одна изъ этихъ натуръ видитъ ту сторону правды, которая ускользаетъ отъ другой, но ни та, ни другая не постигаетъ всей истины. Монахъ думалъ, что -- своей осторожностью, умѣренностью, своими умными совѣтами и своими доброжелательными софизмами, ему удастся руководить этими двумя молодыми, страстными существами и устранить старую традицію вражды двухъ фамилій. Въ склепѣ Капулетти онъ находитъ результатъ, полученный отъ его добродушныхъ плановъ. Шекспиръ не вѣритъ тому, чтобы можно было бы пріобрѣсти высшее познаніе человѣческой жизни, предаваясь кроткому монашескому размышленію или собирая на утренней зарѣ лѣкарственныя травы. И старику монаху Лоренцо предстояло тоже получить урокъ.
Согласно съ тѣмъ мнѣніемъ, что монахъ Лоренцо въ этой трагедіи замѣняетъ хоръ, Гервинусъ находитъ, что основная мысль этой драмы естъ урокъ умѣренности. Поэтъ будто бы признается, что "излишество во всякомъ наслажденіи, какъ бы послѣднее не было чисто само по себѣ, измѣняетъ его пріятность въ горечь, что исключительная преданность одному какому-либо чувству, какъ бы оно ни было благородно, предвѣщаетъ его усиленіе, а это усиленіе выдвигаетъ мужчину и женщину изъ естественной сферы ихъ дѣятельности" {"Шекспиръ" Гервинуса, пер. К. Тимоѳеева, т. II, стр. 16.}. Немножко круто обращается тотъ, кто предполагаетъ, что Шекспиръ въ каждой изъ своихъ драмъ спряталъ какую-нибудь основную идею для того, чтобы ее открылъ нѣмецкій критикъ. Но если въ "Ромео и Джульеттѣ" и есть какая-либо основная идея, то можетъ ли она быть именно эта? Какъ! Неужели Шекспиръ хотѣлъ сказать, что Ромео и Джульетта любили другъ друга слишкомъ сильно? Что было бы лучше, если бы они отдались другъ другу не такъ беззавѣтно, не такъ безусловно? На какой же именно точкѣ должно сдержаться во имя благоразумнаго вниманія къ другой человѣческой душѣ и сказать: "я пойду но пути къ полному соединенію до сихъ поръ, но здѣсь благоразуміе требуетъ остановиться?" Развѣ слова монаха болѣе вѣрны, чѣмъ слова Ромео:
Аминь, аминь, аминь,