Онъ не въ состояніи сдерживать свои чувства. Они быстро утомляются подобно собакѣ, которая, то перегоняетъ своего господина, то отстаетъ отъ него, но не можетъ бѣжать ровно {Это сравненіе Hebler'а.}.
Въ ту минуту, какъ Полоній отпускаетъ Рейнальдо, Офелія вбѣгаетъ къ отцу (Д. II, сц. 1). "Ахъ, батюшка, я страшно испугалась". Таковъ жалкій, неумѣлый отзывъ Офеліи, когда Гамлетъ хотѣлъ, молча, довѣрить ей свое горе. Его письма не были приняты; ее видѣть онъ не могъ; Гамлетъ рѣшаетъ, что онъ ее увидитъ и услышитъ ея голосъ. Онъ идетъ къ ней сильно взволнованный: его одежда въ безпорядкѣ, что теперь съ нимъ случается часто и составляетъ часть его "превращенія". Ему совсѣмъ не до того, чтобы заниматься частностями своего туалета. Онъ находитъ Офелію за шитьемъ въ ея комнатѣ. Онъ останавливается; онъ не въ состояніи произнести слова; онъ хватаетъ ея руку, смотритъ ей въ лицо, стараясь открыть въ ней что-нибудь доброе или сильное, что нибудь, способное дать ему тѣнь надежды на то, что не совсѣмъ еще раздѣлила ихъ пропасть, которая становится все шире между ними. Онъ старается въ ея глазахъ заново изучить ея душу. И онъ читаетъ въ ея глазахъ выраженіе испуга Всего жальче здѣсь то, что Офелія совершенно безупречна. Она поражена, растерялась, испугана, ей хочется поскорѣе убѣжать и стать подъ покровительство отца. Не удивительно, что Гамлетъ не въ состояніи сказать ни слова! Не удивительно, когда его жестъ выражаетъ, что его горестныя опасенія вполнѣ оправдались; онъ съ полной безнадежностью видитъ, что не найдетъ въ ней ничего. Вздохъ вырывается изъ глубины его души. Онъ чувствуетъ, что все кончено. Онъ знаетъ, какъ странно и непонятно будетъ для нея звучать его голосъ. И такъ какъ Гамлетъ не можетъ ничего чувствовать, не обобщая этого чувства, то онъ признаетъ типомъ великаго міроваго горя эту неспособность сердца отвѣчать на призывъ сердца.
Полоній получаетъ отъ кроткой Офеліи письмо Гамлета. Она не колеблется выдать тайну его слабости и меланхоліи, довѣренную ей. Самое странное письмо то, которое кажется наиболѣе безпорядочнымъ, доставлено, съ согласія Офеліи, королю для прочтенія его громко. Какой смыслъ итого письма? Должно ли было оно служить нѣкотораго рода провѣркою? Хотѣлъ ли Гамлетъ увѣриться: смутится ли Офелія внѣшнею странностью письма, или пойметъ то горе и ту любовь, которыя скрыты подъ этой внѣшней формой? "Кто имѣетъ уши слышать, пусть слышитъ",-- Гамлетъ дѣйствуетъ всегда въ силу этого правила. Пусть слабыя души и глупые умы видятъ въ его поступкахъ загадку и неприличіе.
Принцъ входитъ, читая. Полоній обращается къ нему, считая Гамлета совсѣмъ помѣшаннымъ. Иронія Гамлета заключается здѣсь въ томъ, что онъ усваиваетъ и преувеличиваетъ понятія Полонія: "Вы заключили вашу дочь; вы не допустили до нея моихъ писемъ и не позволили мнѣ видѣть ее; о какой вы мудрый старикъ! Вѣдь добродѣтель женщины самая непрочная вещь въ мірѣ, и всякій мужчина развратитель этой добродѣтели. Если даже самое величественное и оживляющее существо въ мірѣ, солнце, зарождаетъ червей въ падали, то, конечно, можно подозрѣвать и принца Гамлета! Береги же свою дочь: будь внимателенъ, дружокъ!" Потомъ, еще прямѣе, Гамлетъ сатирически отзывается о старикахъ, о ихъ слабыхъ ногахъ и ихъ недостаткѣ остроумія. Полоній уходитъ, сбитый съ толку, и появляются два новые преслѣдователя.
Въ романѣ Гете "Вильгельмъ Мейстеръ" Вильгельмъ, приспособляя Гамлета къ нѣмецкой сценѣ, измѣняетъ пьесу въ нѣкоторыхъ частностяхъ. Антрепренеръ, Серло, совѣтуетъ относительно ролей Розенкранца и Гильденштерна "слить эти роли въ одну?" "Избави меня Боже -- восклицаетъ Вильгельмъ -- отъ такихъ сокращеній, которыя нарушаютъ сразу и смыслъ и силу впечатлѣнія! Невозможно представить однимъ лицомъ ту роль, которую занимаютъ и играютъ двѣ личности. Въ подобныхъ мелочахъ проявляется величіе Шекспира. Какъ можетъ одно лицо выразить ихъ мягкое выступанье, ихъ пошлыя улыбки и поклоны, ихъ поддакиванье, подлащиванье, льстивость, ихъ услужливое проворство, ихъ собачье вилянье хвостомъ, ихъ годность на все и безсодержательность во всемъ, ихъ легальную подлость, ихъ бездарность? Ихъ бы слѣдовало вывести, по крайней мѣрѣ, цѣлою дюжиною, если бы это можно было сдѣлать, потому что они составляютъ нѣчто, только дѣйствуя въ обществѣ: они именно составляютъ общество и Шекспиръ поступилъ и скромно, и умно, выведя на сцену только двухъ такихъ представителей общества" {Wilhelm's Meistens Lehrjahre; Fünftes Buch, fünftes Capitel.}. Но то, что Гете такъ хорошо высказалъ, "плутъ" Шекспиръ, можетъ быть, намекнулъ въ обращеніи короля и королевы къ этимъ двумъ придворнымъ:
Пароль. Благодаримъ васъ, Розенкранцъ и добрый Гильденштернъ.
Королева. Благодаримъ васъ Гильденштернъ и добрый Розенкранцъ.
(Д. II, сц. 2).
Они совершенно тожественны. Несвязанные дружбою, даже не способные къ истинному, человѣчному товариществу, они всегда вмѣстѣ, и также тожественно улыбаясь и кланяясь, отправляются на свою гибель въ Англію. Въ этомъ концѣ исторіи двухъ придворныхъ скрывается печальная иронія. "Они были пріятные люди и жили любезно для другихъ", по вкусу двора Клавдія, и "даже смерть ихъ не разлучила".
Въ первой сценѣ третьяго дѣйствія Офелія выставлена приманкою, чтобы выказать предъ отцомъ и предъ королемъ сумасшествіе любимаго ею человѣка. Ее увѣряютъ, что это поможетъ его выздоровленію; она покорна и не разспрашиваетъ ни о чемъ своихъ наставниковъ. Ей даютъ молитвенникъ { Полоній (давая ей книгу) говоритъ: