(Д. III, сц. 1).}. Гамлетъ входитъ, размышляя о самоубійствѣ, о разнообразныхъ бѣдствіяхъ міра и о своей слабости. Онъ видитъ молящуюся Офелію, такую милую, такъ похожую на ребенка, такую невинную. Въ эту минуту она ему кажется чѣмъ-то лучшимъ и болѣе прекраснымъ, чѣмъ женщины, чѣмъ-то священнымъ, "далеко выше области его горя" и онъ невольно восклицаетъ:
О нимфа! помяни
Мои грѣхи въ твоей святой молитвѣ.
(Д. III, сц. 1).
Но Офелія плохо играетъ свою роль. Обратите вниманіе на ея рѣчь {Въ оригиналѣ риѳмованную, что и указываетъ Дауденъ въ текстѣ. Прим. перев. }, кончающуюся небольшимъ формальнымъ изреченіемъ (которое имѣетъ видъ, что оно подготовлено заранѣе):
Для сердца благороднаго не дорогъ
Подарокъ отъ того, кто насъ не любитъ.
И тутъ же она вынимаетъ подарки принца. Какъ могъ Гамлетъ, такой проницательный, не разглядѣть обмана? Онъ только-что изобличилъ Розенкранца и Гильденштерна. и его подозрительность возбуждена. Такъ какъ на минуту онъ былъ тронутъ и воодушевленъ невинностью и благочестіемъ Офеліи, то онъ теперь такъ же сильно раздраженъ.
Одна изъ главныхъ характерныхъ чертъ натуры Гамлета, это -- желанье искренности, правды въ словахъ и поступкахъ, отвращеніе ко всему ложному, неестественному и преувеличенному. {Ложному, какъ поступки Розенкранца и Гильденшгерна; неестественному, какъ манеры Озрика; преувеличенному, какъ театральная рѣчь Лаэрта на могилѣ Офеліи.} Офелія присоединилась къ другимъ; она -- обманщица, шпіонъ; она неспособна быть правдивой, честной, неспособна любить. Ужъ не хотѣли ли они наблюдать припадокъ его помѣшательства? Онъ покажетъ имъ такой припадокъ съ избыткомъ. Съ чѣмъ-то въ родѣ дикой горячности, скрывающей подъ собою лишь горькое страданіе, онъ нападаетъ на обманъ Офеліи: "А-а! Ты честная дѣвушка?" Онъ жестокъ съ ней, какъ идеалистъ, который не можетъ точно взвѣсить, какое впечатлѣніе произведутъ его слова на слушателя, но которому необходимо высказаться. И опять Гамлетъ съ горечью выступаетъ, какъ бы оправдывая правила и поступки Полонія, въ отношеніи Гамлета и Офеліи: "Ты была удалена отъ опаснаго соблазнителя молодыхъ дѣвушекъ, принца Гамлета; ты любишь предаваться молитвѣ въ уединеніи. Очень умно и справедливо! Я именно таковъ, какимъ представлялъ меня твой отецъ, и даже хуже: я гордъ, я мстителенъ, честолюбивъ (все, чѣмъ Гамлетъ никогда не былъ). Однако, есть на свѣтѣ нѣчто, называемое клеветой; можетъ случиться, что она когда-нибудь коснется и тебя. Ты такъ прекрасна и въ то же время слаба, такъ благочестива на видъ и въ то же время такъ неискренна въ дѣйствіяхъ; думаешь ли ты, что мы, мужчины, опасны для женской добродѣтели. Я тоже слышалъ кое-что о васъ, женщинахъ: храните же вашу драгоцѣнную добродѣтель, если можете, и бросьте насъ мужчинъ, чудовищъ. Иди въ монастырь!" Чтобы дополнить поразительное впечатлѣніе этого припадка, который желали видѣть его преслѣдователи, онъ еще направляетъ одинъ ударъ на камергера и одинъ на короля:
Гамлетъ. Гдѣ твой отецъ?