Ее въ могилу провожать
(Д. V, сц. 1).
Таковы священныя слова правды, мира и утѣшенія, которыя религія говоритъ страждущимъ сердцамъ!
Мы осквернили бы святую службу,
Пропѣвъ ей реквіемъ, какъ всѣмъ, почившимъ въ мирѣ.
(Д. V, сц. 1).
Такова религія, которая помогаетъ Клавдію входить въ сдѣлку съ его совѣстью, и дѣлаетъ Гамлета безцѣльнымъ искателемъ истины. Въ Даніи лучше имѣть дѣло съ актерами, чѣмъ со священниками! {Н. А. Werner. Jahrbuch der Deutschen Shakespeare. Gesellshaft. T. V, стр. 56.}
Передъ началомъ представленія (Д. III, сц. 2). Гамлетъ отказывается занять мѣсто около своей матери, онъ хочетъ сѣсть такъ, чтобы имѣть возможность наблюдать за королемъ. Онъ въ настоящую минуту весь преданъ дѣлу; всѣ нервы его въ напряженіи. Офелія теперь для него -- ничто. Если онъ обращается къ ней, то только для того, чтобы нѣсколько успокоить напряженныя волненія собственнаго сердца, чтобы сократить время томительнаго ожиданія. Его слова въ этомъ случаѣ будутъ въ нѣкоторой степени отраженіемъ внѣшней горечи, облекающей его душу; всего вѣроятнѣе, это будетъ горькая шутка. Гамлетъ находитъ ѣдкое удовольствіе въ томъ, что приводитъ въ замѣшательство и недоумѣніе Полонія, Розенкранца и Гильденштерна. Теперь ему нравится смущать Офелію, говоря ей двусмысленныя неприличія. Это, какъ будто электрическія искры, которыя сверкаютъ и трещатъ въ то время, какъ токъ пробѣгаетъ свой путь. Подлѣ Офеліи, которая уважаетъ приличія, какъ будто они составляли самую нравственность, Гамлетъ чувствуетъ желаніе быть непозволительно неприличнымъ. Офелія понимаетъ его слова и рѣшается сдѣлать ему маленькое замѣчаніе: "Нехорошо, принцъ, нехорошо. Я лучше буду слушать пьесу". (Д. III, сц. 2). Но Гамлетъ продолжаетъ свое преслѣдованіе. Однако все это -- поверхностныя явленія, какъ забава игрушкою, когда роковыя событія приближаются. Гамлетъ всею страстью сосредоточенъ на наблюденіи за королемъ {О вставкѣ "двѣнадцати или шестнадцати строчекъ", сдѣланной Гамлетомъ въ представленіе, см. пренія, въ которыхъ участвовали проф. Силей (Selley) Малессонъ (Malleson) и другіе въ "New Shak. Trans. 1874"}.
Это -- ночь торжества Гамлета. Виновность короля обнаружена; Гамлетъ отдѣлываетъ одного за другимъ своихъ мучителей; онъ чувствуетъ избытокъ энергіи; онъ столкнулся, съ каждымъ отдѣльно и совладалъ съ каждымъ. Но Гамлетъ всегда ходилъ точно по льду, нельзя никогда вполнѣ довѣриться его способности самообладанія. Успѣхъ его попытки увѣриться въ виновности Клавдія сопровождается тѣмъ же необыкновенно возбужденнымъ настроеніемъ духа, какъ и встрѣча съ тѣнью отца; опять онъ кажется необыкновенно и бѣшено веселъ; опять его слова дики и безтолковы {О словахъ: "А very, very pajook", "Гамл." (Д. III, сц. 2) см., статью о Шекспирѣ въ Edinburgh Review, October 1872, pp. 861, 862.}. Тогда онъ чувствовалъ потребность успокоить себя и выразилъ эту потребность своими, нѣсколько странными словами: "А бѣдный Гамлетъ -- онъ пойдетъ молиться" (Д. 1, сц. 5). Точно также теперь онъ зоветъ музыкантовъ: "Ха-ха-ха. Музыку! эй, флейтщики" (Д. IV, сц. 2). Но его преслѣдуютъ неудержимые Розенкранцъ и Гильденштернъ. Съ ними теперь Гамлетъ то строго и повелительно вѣжливъ, то загадоченъ, то ирониченъ. Подъ конецъ, когда онъ начинаетъ объяснять имъ свое сравненіе себя съ флейтой, онъ становится грозно прямъ и откровененъ. Придворные молчатъ; у нихъ не хватаетъ духу даже солгать. И, покончивъ съ ними, Гамлетъ обращается къ Полонію. Онъ начинаетъ наступательную войну со своими врагами. Гамлетъ вызываетъ стараго камергера на обнаруженіе его глупости и Гамлетъ способствуетъ тому, чтобы Полоній сталъ достоинъ презрѣнія. Затѣмъ Гамлетъ спѣшитъ въ комнату своей матери {О монологѣ, произнесенномъ въ присутствіи молящагося Клавдія, Ричардсонъ сказалъ то, Кольриджъ повторилъ другими словами: "Я осмѣливаюсь утверждать, что это не настоящія чувства Гамлета". Замѣтьте, что тѣнь является именно въ тотъ моментъ, когда Гамлетъ всего сильнѣе ругаетъ Клавдія. Гамлетъ сейчасъ же чувствуетъ, что онъ ослабляетъ свой аффектъ словами и пренебрегаетъ дѣломъ. Настроеніе, только что крайне горячее, вдругъ какъ будто становится ледянымъ, и температура страсти Гамлета внезапно понижается, чтобы опять возвыситься постепенно.}. У него накопились слова, которыя ему необходимо высказать. Ему надо сдѣлать великій опытъ освобожденія человѣческой души изъ узъ испорченности. Убійство Полонія кажется ему ничтожнымъ случаемъ, совершившимся попутно; онъ забываетъ объ этомъ убійствѣ до тѣхъ поръ, пока истощилъ всѣ силы на то, чтобы поддержать слабую душу матери и вдохнуть въ нее энергію, мужество и постоянство. Лишь тогда когда истощеніе послѣдовало за напряженіемъ, онъ поддается слезамъ.
На разсвѣтѣ слѣдующаго дня Гамлета отправляютъ въ Англію. Съ этихъ поръ до конца онъ дѣйствуетъ, хотя и не послѣдовательно, не по обдуманному плану, но, по-крайней мѣрѣ, энергично. Онъ полюбилъ дѣятельность; но эта дѣятельность внезапна, судорожна, отрывочна. Онъ еще болѣе, чѣмъ прежде, предоставляетъ все случайности и не думаетъ сочинять какой-либо цѣлесообразный планъ дѣйствія. Смерть Полонія была случайна и Гамлетъ признаетъ или силится признать въ этомъ (такъ какъ это случилось помимо его воли) волю неба.