Драмы изъ англійской исторіи.
Историческія драмы Шекспира можно разсматривать съ разныхъ сторонъ. Было бы интересно попытаться вывести изъ нихъ взгляды Шекспира на политику {См. объ этомъ предметѣ Benno Tschischwitz Shakspere Forschungen III.-- Shakspere's Staat und Kцnigthum. Авторъ останавливается на понятіяхъ Шекспира о нравственномъ и религіозномъ характерѣ отношенія короля къ его народу. Онъ хорошо говоритъ: "Для Шекспира санъ короля не есть вовсе вѣнчанная вершина пирамиды, но живой центръ органическаго цѣлаго, къ которому направленъ жизненный потокъ всего организма", стр. 84. См. главу VI въ этой книгѣ о "Драмахъ изъ римской исторіи".}. Интересно было бы также сравнить его пріемы при разработкѣ историческихъ сюжетовъ, съ пріемами другихъ великихъ драматическихъ писателей, какъ-то съ пріемами Шиллера въ "Валленштейнѣ", или Гете въ "Эгмонтѣ", или Виктора Гюго въ "Кромвелѣ". Однако взгляды Шекспира и его художественные пріемы не такъ важны, какъ самъ Шекспиръ. Въ его произведеніяхъ, въ его взглядахъ, въ его художественныхъ пріемахъ мы стараемся открыть человѣка. Вѣроятно, подъ процессомъ творчества Шекспира скрывалось теченіе его жизни, и она имѣла для него большее значеніе, чѣмъ его творчество, какъ художника. Если это значеніе имѣла для него не матерьяльная жизнь,-- хотя онъ старался, чтобы и ей способствовало его творчество -- то, по крайней мѣрѣ, жизнь того, что онъ считалъ въ себѣ существеннымъ. Искусство не было для него культомъ, какъ оно является у многихъ поэтовъ, живописцевъ и композиторовъ; не было совершеннымъ само отрицаніемъ, полнымъ и блаженства, и патетизма, во имя чего-то высшаго и болѣе благороднаго, чѣмъ его я. Такого паѳоса мы вовсе не видимъ въ жизни Шекспира. Онъ владѣлъ своимъ творчествомъ, а не его творчество владѣло имъ. Для него поэзія не была, какъ для Китса (Keats) или для Шелли, страстью, отъ которой невозможно освободиться. Шекспиръ освободился со спокойною рѣшимостью отъ своей художественной жизни и нашелъ, что очень хорошо наслаждаться своимъ житейскимъ успѣхомъ и учиться повелѣвать своей душой среди полей и ручьевъ Стратфорда, пока не наступилъ конецъ всему. Поэтому главный вопросъ, который желательно поставить относительно историческихъ драмъ, теперь нами разсматриваемыхъ, слѣдующій: что пріобрѣталъ Шекспиръ въ пониманіи и въ силѣ въ то время, когда эти драмы служили органами питанія для его ума и воображенія, между тѣмъ какъ въ дѣятельности ума и воображенія совершался процессъ дыханія его жизни? И то уже много, что Шекспиръ совершилъ столь великій шагъ въ истолкованіи исторіи; и то много, что онъ охватилъ мыслью національную исторію Англіи въ продолженіе вѣка и болѣе, въ періодъ ея бѣдствій и упадка, въ періодъ междоусобій и въ періодъ героическаго объединенія и возбужденія. Но мы можемъ предполагать, что для Шекспира главный результатъ его труда заключался въ томъ, что, изучая исторію, онъ развивалъ собственный характеръ въ нравственномъ отношеніи и укрѣплялъ себя для жизненныхъ задачъ.
Не менѣе замѣчательно въ этихъ историческихъ драмахъ, конечно, и то, что, хотя каждая изъ нихъ представляетъ самое серьезное стремленіе реализировать объективный фактъ, въ нихъ въ то же время высказывается такъ явно личность автора. Даже Шекспиръ не можетъ выйти за предѣлы собственнаго я. Прежде чѣмъ факты становятся годны для художественнаго творчества, имъ необходимо сгруппироваться и организоваться, и каждый художникъ группируетъ ихъ около своихъ самыхъ сильныхъ аффектовъ и самыхъ завѣтныхъ убѣжденій относительно человѣческой жизни. Если бы по счастливой случайности, кто-нибудь, роясь среди разрозненныхъ листовъ старыхъ пергаментовъ, нашелъ опись имущества и помѣстій Шекспира. если бы было извѣстно, что именно собралъ около себя Шекспиръ въ Стратфордѣ, это извѣстіе было бы радостно встрѣчено всѣми, какъ бросающее свѣтъ на житейскую карьеру Шекспира. Но въ историческихъ драмахъ и вообще во всѣхъ произведеніяхъ Шекспира мы имѣемъ документы, которые повсюду заключаютъ указанія на факты, относящіеся къ Шекспиру. Эти факты находятся тамъ, должны тамъ находиться. Чтобы признать ихъ, нѣтъ надобности въ чемъ-либо иномъ, кромѣ внимательныхъ глазъ, которые разглядѣли бы эти факты.
Если мы хотимъ имѣть на этихъ страницахъ вѣрный очеркъ характера Шекспира, то мы не будемъ смотрѣть на него, только какъ на веселаго, живого, остроумнаго посѣтителя Морской дѣвы (Mermaid), осыпающаго легкими насмѣшками тяжелый умъ Бенъ-Джонсона; не будемъ вспоминать дошедшіе до насъ разсказы сомнительной достовѣрности объ его браконьерствѣ въ деревнѣ и о менѣе невинныхъ приключеніяхъ его въ Лондонѣ: Мы скорѣе будемъ представлять себѣ его человѣкомъ, обладающими громадными силами въ возможности, но сознающимъ въ себѣ нѣкоторыя слабости; онъ, поэтому, рѣшилъ бытѣ строгимъ къ себѣ и побѣдить эти слабости; рѣшилъ развить въ себѣ всѣ силы, возможность которыхъ въ немъ существовала. Мы знаемъ, до какой степени была необычна но обширности и по тонкости его чувствительность къ наслажденію и страданію; мы знаемъ также, что онъ рѣшился не позволить себѣ быть игрушкой, рабомъ или жертвой этой чувствительности. Мы привыкли говорить о нѣжности, о необыкновенной терпимости генія Шекспира. На безпристрастнаго критика Шекспира должна, конечно, произвести не меньшее впечатлѣніе неумолимая справедливость Шекспира, его строгая вѣрность фактамъ, высокія требованія, которыя онъ ставитъ человѣческой личности. Шекспиръ остался совершенно недоступенъ значительной долѣ нашей страстной нетерпимости, вытекающей изъ предразсудка, изъ личнаго или сословнаго чувства. Когда мы читаемъ Шекспира и не находимъ у него нашихъ собственныхъ, мелкихъ взглядовъ, проникнутыхъ горечью и насильственностью, когда встрѣчаемъ его взгляды, такіе широкіе и человѣчные, намъ естественно сказать о немъ, что онъ полонъ терпимости Но терпимость Шекспира есть не что иное, какъ справедливость, и даже въ его юморѣ -- юморѣ человѣка, созданнаго для широкой веселости и для широкаго горя, есть нѣчто строгое, потому что онъ пускаетъ въ ходъ этотъ юморъ для того, чтобы освободиться отъ съуживающаго его мысль напряженія восторженности и чтобы поставить себя снова въ уровень обыденныхъ явленій жизни. Въ слабыхъ или злыхъ людяхъ, которыхъ осуждаетъ Шекспиръ, онъ не отрицаетъ существованія прекрасныхъ или нѣжныхъ чертъ характера, тѣмъ не менѣе онъ осуждаетъ эти личности безпощадно.
Дѣйствующія лица историческихъ драмъ задуманы исключительно по отношенію ихъ къ дѣйствію. Міръ этихъ пьесъ, скорѣе ограниченный міръ практической жизни, чѣмъ міръ чувства и мысли. Въ большихъ трагедіяхъ дѣло идетъ болѣе о самомъ человѣкѣ, чѣмъ о томъ, что онъ дѣлаетъ. Въ концѣ каждой трагедіи мы оставляемъ представленіе или съ сознаніемъ полной гибели или съ серьезной радостью, вызываемой полнымъ законченнымъ успѣхомъ. Въ мысли и въ чувствѣ есть что-то безконечное. Мы не идемъ мыслію лишь до извѣстнаго предѣла, чтобы тамъ остановиться; наши мысли принуждены идти за предѣлы познаваемаго, пока не встрѣтятъ непознаваемаго. Когда мы любимъ, когда мы страдаемъ, это чувство не идетъ лишь до извѣстной степени и не далѣе; наша любовь безгранична; наше горе и наша радость не могутъ быть измѣрены земными мѣрами. Но наши дѣла допускаютъ опредѣленность. И, цѣня человѣка по его поступкамъ, мы можемъ установить для каждаго положительную оцѣнку. Мы въ этомъ случаѣ не задаемъ ему вопроса: какова была твоя душевная жизнь? Какъ ты мыслилъ? Какъ страдалъ и наслаждался? Мы ставимъ вопросъ: что ты сдѣлалъ? Вслѣдствіе этого въ историческихъ драмахъ мы сознаемъ нѣкоторое ограниченіе, нѣкоторое взвѣшиваніе людей по тѣмъ положительнымъ успѣхамъ и результатамъ, какихъ они достигли
"Дѣло совершается быстро: сдѣланъ шагъ, нанесенъ ударъ, мышцы сократились такъ или этакъ -- и все кончено. И въ наступившей затѣмъ пустотѣ мы удивляемся самимъ себѣ, какъ люди, которымъ измѣнили. Страданіе неподвижно, смутно и мрачно, и въ немъ частью присутствуетъ безконечность".
Историческія драмы такъ же, какъ и трагедіи, представляютъ для читателя школу самообладанія; но вопросы, которыми занимаются первыя, не суть безконечные вопросы о жизни и смерти; впечатлѣніе, оставляемое ими, не есть впечатлѣніе безпредѣльно патетическое или полная радость, смѣнившая горе. Въ нихъ разсматриваются конечные вопросы неудачи или успѣха при достиженіи практическихъ цѣлей въ жизни, онѣ оставляютъ въ насъ чувство здороваго, житейскаго сожалѣнія, или ужаса, или здороваго, укрѣпляющаго житейскаго удовлетворенія.
Но если историческія драмы уступаютъ трагедіямъ въ глубинѣ идеальнаго значенія, этотъ недостатокъ въ нихъ отчасти вознагражденъ, какъ замѣчаетъ Гервинусъ {"Шекспиръ" Гервинуса, пер. К. Тимофеева, т. II, стр. 83.}, широтою и богатствомъ ихъ замысла. Жизнь человѣка, какъ добро или какъ зло, не проявляется здѣсь въ ея безконечномъ значеніи для самой личности, но слѣдствія этой жизни обнаруживаются въ опредѣленномъ рядѣ событій, какъ оздоровляющая общественная сила или какъ распространяющаяся зараза. Таинство зла не является здѣсь для насъ грозною тѣнью, передъ которой мы останавливаемся въ ужасѣ, пытаясь примириться съ этимъ непонятнымъ намъ мракомъ во имя существованія свѣта, который за себя свидѣтельствуетъ и самъ себѣ служитъ оправданіемъ. Зло въ историческихъ драмахъ, это -- дурныя дѣла, за которыми неизбѣжно слѣдуетъ возмездіе. Сэръ Уальтеръ Ралей въ предисловіи къ своей "Исторіи міра" (History of World) написалъ одно замѣчательное изреченіе, въ которомъ хотѣлъ, вѣроятно, засвидѣтельствовать чистоту своихъ собственныхъ вѣрованій и поддержать божественную справедливость, проявляющуюся въ жизни англійскихъ королей. "Что человѣкъ посѣетъ, то и пожнетъ". "Грѣхи отцовъ отзовутся на потомкахъ ихъ въ третьемъ и четвертомъ поколѣніи". Таковы богословско-историческія положенія Ралея. Охватывая тотъ же періодъ исторіи, Шекспиръ обнаружилъ безъ колебанія послѣдствія слабости, заблужденія и преступленія. Величайшій изъ современныхъ намъ романистовъ высказываетъ съ грозной настойчивостью, какъ всякій низкій и злой поступокъ развивается въ непоправимыя и неизбѣжныя послѣдствія. Шекспиръ такъ же мало отрицаетъ фактъ, какъ и Джоржъ Эліотъ. Но онъ показываетъ намъ также, какъ неисчислимы источники добра, онъ показываетъ намъ, какъ слѣдствія злыхъ дѣлъ могутъ быть со временемъ охвачены потокомъ добра и могутъ быть въ дѣйствительности унесены имъ и преданы забвенію. Конечно, можно доказать, что въ этой борьбѣ сила, продолжающая существовать, какъ вліяніе дурного поступка, можетъ быть подавлена или измѣнена въ своемъ характерѣ лишь на счетъ опредѣленной траты силы добра, существующей въ мірѣ. Но все-таки хорошо знать, что зло можетъ быть подавлено, хотя бы съ нѣкоторою тратою добра. Увѣренность въ этомъ не позволяетъ намъ захлебнуться отчаяніемъ. Въ строгой справедливости Джоряіа Эліота есть извѣстный идеализмъ, вытекающій изъ стремленія къ научной строгости, опредѣленности и точности. Шекспиръ охватываетъ шире конкретные факты міра и показываетъ намъ дѣйствительно существующее сплетеніе добра со зломъ: едва ли легче отдѣлить эти нити и наблюдать ихъ отдѣльно одну отъ другой въ мірѣ, созданномъ фантазіею Шекспира, чѣмъ въ дѣйствительной жизни человѣка.
Если мы оставимъ въ сторонѣ Генриха VIII, драму, написанную, вѣроятно, по какому-нибудь особенному случаю или отданную по какому-нибудь такому случаю Флэтчеру для дополненія; если оставимъ въ сторонѣ, какъ слабый набросокъ, Эдуарда IV, который является въ третьей части "Короля Генриха VI" и въ первыхъ сценахъ короля Ричарда III,-- намъ остается отъ Шекспира шесть портретовъ англійскихъ королей во весь ростъ. Они распадаются на двѣ группы, по три въ каждой; одна группа состоитъ изъ этюдовъ королевской слабости, другая изъ этюдовъ королевской силы. Въ одной группѣ находимъ: короля Джона, Ричарда IT и Генриха VI; въ другой: короля Генриха IV, Генриха V и Ричарда III. Джонъ -- коронованный преступникъ, слабый въ своей преступности; Генрихъ VI -- коронованный святой, слабый въ своей святости. Слабость Ричарда II нельзя охарактеризовать однимъ словомъ; онъ -- граціозный, сантиментальный государь. Ричардъ Ш, изъ другой группы -- коронованный преступникъ, сильный въ своемъ преступленіи. Генрихъ IV Болинброкъ -- похититель трона, силенъ жизненнымъ умѣньемъ управлять обстоятельствами, силенъ своей рѣшимостью и смѣлостью.Сила Генриха V -- сила простого героическаго величія, вполнѣ здоровая и прочная, опирающаяся на вѣчныя истины. Итакъ, въ этомъ и заключается главный сюжетъ историческихъ драмъ, именно, въ рѣшеніи вопроса: чѣмъ обусловливается неудача и удача человѣка при его стремленіи къ практической власти надъ міромъ. Эти драмы, какъ назвалъ ихъ Шлегель, "зеркало для королей", и дѣйствующія лица этихъ драмъ всѣ приводятъ насъ къ Генриху V -- человѣку, созданному для самой благородной и самой радостной власти надъ міромъ".
I.