-- А как обстоит теперь национальный вопрос?
И какая-то женщина сразу расшифровала его:
-- Будут ли погромы?
Я ответил им, что могу ручаться, что Деникин и высшее командование настроены резко против погромов и, вероятно, каково бы ни было настроение отдельных лиц, погромов не допустят. Я говорил -- и в моем голосе, прежде уверенном и сильном, не было уже прежней уверенности и силы. Я думал о многом виденном и слышанном, и мне становилось стыдно.
Я встретил Г., под руку с его невестой, недалеко от его квартиры. Еще минута -- и мы бы разошлись. Его невеста -- моя бывшая ученица по гимназии -- узнала меня первой. Тот прямо остолбенел; наконец, обнял меня и поцеловал.
-- Я бы вас никогда не узнал, -- сказал он. -- Вы так поправились и помолодели. Наконец, у вас такой боевой вид.
И когда мы проходили в его квартиру мимо большого трюмо, я с интересом посмотрел на себя. Большого зеркала не видел я уже два месяца. И сейчас, когда я посмотрел на него, я увидел запыленного и грязного боевого солдата, обвешанного сумкой, винтовкой и патронташем. И сквозь пыль и грязь моего лица светились глаза, в которых играл какой-то юношеский блеск.
Первое, что я хотел, поделиться с Г. моими впечатлениями. Я начал ему читать свои записки.
-- Я завидую вам, -- сказал он, когда я кончил. -- У меня так смутно и тревожно на душе... Ведь я совсем собрался с Ниной в Харьков; задержало меня только неожиданное взятие Ростова.
Мы перешли в столовую. На хозяйском месте сидел его дядя, любезный седой старичок. Было непривычно есть за белоснежной скатертью, так, как полагается в хорошем буржуазном доме. После обеда я простился и пошел с Г. посмотреть на Садовую.