Совсем разбитым, я стал снимать винтовку и патронташ. Оставалась одна только надежда на чудо. Но еще Тургенев сказал, что все молитвы о чуде сводятся к одной: "Господи, сделай так, чтобы дважды два не было четыре". Что отдал я бы за чудо? Я видел перед собою Ростов, эти восторженные лица, эти тысячи глаз, которые смотрели на меня с надеждой и радостью. Мы обманули их. Завтра проснутся они -- и увидят, как мы бросаем их на произвол красных палачей. И если бы в ту минуту сказали мне, что ценой невероятных пыток можно спасти Ростов, я отдал бы себя на мучение, и они были бы для меня высшей радостью.
Я стал раздеваться. А кругом говорили, как делить захваченную добычу. Как такой-то казак уже "загнал" товару на 58 тысяч. Какие цены стоят на сахар и кожи. Тяжелым дурманом свалился на меня сон. И только светлой полоской блестела в душе слабая искорка надежды -- надежды на великое чудо.
Настало утро -- и стало ясно, что Ростов сдают. В первый раз за все время моей военной службы на меня напало какое-то отчаяние. "Почему не убило меня тогда, 7 февраля, -- думалось мне, -- я умер бы с сознанием, что мы одерживаем победу".
-- Какой Вы сегодня мрачный, -- сказал Петя. -- Вас, должно быть, загонял поручик П.
У поручика П. -- начальника орудия нашей смены -- действительно тяжелый характер. Он контужен в немецкую войну, нервен и раздражителен до крайности. С большинством из моих коллег у него выходили недоразумения. Но я подхожу теперь к людям с особым масштабом "Tout comprendre, c'est tout pardonner". Мне хочется теперь именно остаться у него, чтобы доказать -- главным образом себе, -- что человеческая душа прекрасна и если отбросить мелочи, то можно найти ключ к любой душе. Я уверен, что сумею работать с ним.
Милый Петя! Тебе тоже тяжело оставлять Ростов. Но ты так молод, так непосредственно любишь жизнь, что удар этот не раскалывает болью твоей души...
-- Как мне тяжело в службе связи... Как я хочу на орудие... -- говорит Петя, сидя у телефона, и шепчет на ухо: "Дайте мне кусок хлеба, я ничего не ел".
Я отрезаю хлеба и, чтобы не смущать его, потихоньку передаю ему. И так же осторожно наливаю ему чаю... Какое ужасное время, когда почти дети должны воевать!
Ночь. Я выхожу на площадку. Теперь там, на той стороне Дона, уже большевики. Ростов и Нахичевань в полной тьме. Только над Ростовом стоит зловещее красное зарево пожара.
14 февраля. 2 часа ночи. Кущевка. В пути. Пока мы воевали, наша база уехала двумя станциями дальше -- в Шкуринскую. Это может при современных условиях передвижение стоить двух дней пути. Я уже сбился со счету, сколько суток мы путешествуем. Так хочется поскорее в базу, вымыться, переодеться и немного отдохнуть. В кабинке все спят; одному не хватает места. Целую ночь придется мне провести без сна. Дрова все вышли; и несмотря на то, что стала теплая погода, холодная сырость пронизывает меня всего.