Между тѣмъ приближалось время, когда Томасъ, согласно уговору, долженъ былъ на нѣкоторое время отправиться къ своимъ родителямъ; и Барловъ давно уже опасался этого, потому что зналъ, что мальчикъ найдетъ дома большое общество, котораго вліяніе можетъ разстроить, или, по крайней мѣрѣ, повредить его плану воспитанія. Но избѣгнуть отъѣзда было невозможно, и отецъ Томаса такъ усердно приглашалъ къ себѣ Генриха вмѣстѣ съ сыномъ, что пастору пришлось разстаться съ обоими питомцами своими.
Генрихъ, пріобрѣтшій уже достаточно опытности въ жизни, нимало не интересовался отъѣздомъ, но былъ слишкомъ добръ и вѣжливъ, чтобы отказаться; притомъ же онъ такъ полюбилъ Томаса, что неохотно разстался бы съ нимъ.
Когда они прибыли въ замокъ господина Мертона, то ихъ ввели въ большую комнату, гдѣ находилось множество гостей изъ благороднаго званія, и легко можно себѣ представить встрѣчу, какая досталась на долю каждаго изъ мальчиковъ. Едва вошелъ Томасъ, какъ изъ всѣхъ устъ вырвались восклицанія похвалы; говорили, что онъ выросъ, похорошѣлъ, удивлялись его глазамъ, волосамъ, зубамъ, каждой чертѣ лица его. Напротивъ того, о Генрихѣ не заботилась ни одна душа, кромѣ только самого Мертона, и только нѣкоторые изъ гостей въ-полголоса высказали не совсѣмъ лестныя для Генриха замѣчанія о его грубости и неотесанности. Наконецъ подошла молодая дѣвушка г-жа Симмонсъ, и замѣтивъ, что никто не обращаетъ на Генриха вниманія, вступила съ нимъ въ разговоръ. Дѣвушка эта отличалась особенно развитымъ умомъ и была чрезвычайно образована; Генрихъ же, съ своей стороны, былъ неопытенъ въ общественномъ обращеніи, но владѣлъ природною вѣжливостью и приличными манерами. У Генриха было много природнаго ума, и Барловъ, особенно старавшійся оберегать его отъ вліянія всего дурнаго, достигъ до того, что развилъ въ значительной степени его умственныя способности. Поэтому дѣвица Симмонсъ, хотя и была гораздо старше Генриха, но все-таки нашла въ бесѣдѣ съ нимъ особенное удовольствіе и считала его любезнѣе и умнѣе всѣхъ прочихъ присутствующихъ.
Скоро все общество приглашено было къ столу, и Генрихъ, при одной мысли о томъ, что ему предстояло, не могъ удержать вздоха, но все-таки рѣшился изъ-за Томаса перенести все терпѣливо. Обѣдъ былъ для него страшнѣе всего; такое множество разряженныхъ гостей, напудренные слуги за стульями, множество кушаньевъ, доселѣ имъ не виданныхъ и неиспробованныхъ, частая перемѣна ихъ. Topжественность, съ которою исполняли дѣло самое обыкновенное,-- все это заставляло Генриха сожалѣть о ежедневномъ, скромномъ столѣ родительскаго дома, который накрывался просто подъ особымъ деревомъ, безъ серебряной посуды и скатертей.
Послѣ обѣда Томасъ опять сдѣлался предметомъ всеобщаго вниманія и лести, и его начали со всѣхъ сторонъ увѣрять, что онъ маленькое чудо, такъ что онъ и самъ сталъ себя считать такимъ. Между тѣмъ, общество дѣтей оказывало къ Генриху полнѣйшее пренебреженіе и къ этому въ особенности подстрекаемо было двумя изъ мальчиковъ, Цирлейномъ и Клосомъ. Цирлейнъ считался чрезвычайно тонкимъ мальчикомъ, хотя тонкость его состояла лишь въ его брилліантахъ, которые блестѣли гораздо болѣе его собственной личности. Онъ только-что вышелъ изъ школы, въ которой научился лишь худому. Клосъ былъ сынъ сосѣдняго дворянина, разстроившаго свое состояніе вслѣдствіе страстной любви къ лошадямъ и скачкамъ, и считалъ выигрышъ на скачкѣ первѣйшимъ блаженствомъ. Эти оба мальчика почувствовали къ Генриху большую антипатію и не упускали случая сдѣлать ему что-либо непріятное. Въ отношеніи же къ Томасу они держались совершенно иначе и старались всячески угодить ему.
Послѣ чая нѣкоторыя изъ дамъ приглашены были доставить обществу развлеченіе музыкой. Въ числѣ другихъ и дѣвица Симмонсъ спѣла небольшую народную пѣсню, но такъ мило и трогательно, что Генрихъ, слушая ее, невольно прослезился, хотя вообще общество, при пѣніи дѣвицы Симмонсъ, не выказывало особеннаго удовольствія. Потомъ выступила дѣвица Матильда, которая считалась большой музыкантшей и спѣла нѣсколько итальянскихъ арій. Это Генриху не понравилось, потому что онъ не понималъ ни слова, а все общество было отъ пѣнія въ восторгѣ. Даже Томасъ, хотя не имѣвшій о музыкѣ ни малѣйшаго понятія, вмѣстѣ съ другими, апплодировалъ изо всѣхъ силъ. Но Генрихъ не могъ преодолѣть необыкновенную усталость, которую причинили ему всѣ разнообразныя событія того дня. Глаза его закрывались, онъ началъ зѣвать и наконецъ, не смотря на всѣ старанія пересилить себя, опустился въ кресло и крѣпко заснулъ.