-- Все они живут хорошо, неправда ли?--спросил он.
-- Да, -- ответила она тоном, в котором, кроме гордости, слышалась и печаль: -- все они "лучше" меня.
-- Благодарю вас, Иустина -- сказал молодой человек, возвращая ей портреты.--Я очень рад, что узнал вашу семью.
-- Я еще более рада этому, -- ответила девушка. -- Вы очень добры, синьор.
Начиная с этого дня он постоянно видел в ее глазах выражение благодарности и часто замечал, что ее взгляд ищет его. Оборачиваясь иногда на лестнице, он видел то ее плечо, то ленту чепчика, то край платья, исчезавшие где-нибудь за дверью или за углом; он понимал, что Иустина приостанавливалась на секунду, чтобы взглянуть на него прежде, чем он заметит ее. Сидя иной раз в своей комнате у столика, когда она вытирала пыль с мебели, он видел одним глазом, как она махала метелкою в воздухе, ни до чего не дотрагиваясь, и понимал, что она глядит на него, делая вид, что работает. С каждым днем Иустина становилась все заботливее к нему. Однажды утром, когда он собирался выходить, она сказала ему с мягким упреком:
-- Без пальто в такой дождь! Это нехорошо, синьор.
Увидя другой раз, что у него вылезает галстук, она протянула руку, чтобы поправить его, и немедленно отдернула ее, точно опомнившись; но в ее грациозном жесте было столько уважения к нему, что он был тронут, как от самого милого и приветливого слова.
С этих пор он стал чаще заговаривать с нею и расспрашивать ее о ее семье, о Кельне и о первых месяцах ее жизни в Италии. Она была, по-видимому, очень довольна таким отношением к себе и стала много разговорчивее, сражаясь с возрастающим пылом против трудностей итальянской грамматики. Но его внимание приковывали к себе не столько ее слова, сколько лицо, представлявшее для него загадку; он нередко спрашивал себя, в чем же в сущности кроется это трогательно-приветливое выражение и почему неправильные и неприятные для глаза черты производят на него впечатление красивого лица, покрытого уродливою маскою. Он заметил, что при разговоре она всегда глядела на море с видом заключенного, который смотрит на него сквозь решетку, как на что-то неимоверно далекое; казалось, что она видела в этой пустынной дали изображение своей собственной жизни и спрашивала у моря объяснения своей судьбы. Он понимал, что море должно было служить ей развлечением и утешением, поприщем, на котором ее мысль дышала свободно и искала лучшего будущего, единственною красотою и поэзией ее бедного существования. И посмотрев на море, она почти всегда заканчивала свою краткую речь -- точно говорила сама с собой: -- Бедная Nichts!
-- Почему Вам дали это прозвище? -- спросил ее однажды молодой человек; думая, что ей будет приятно предположить, что он не понимает причины.
-- Потому что я такая, -- ответила она с печальной улыбкой, в которой не слышалось, впрочем, ни малейшего чувства обиды, и указала глазами на свою тщедушную фигурку.