Англия прислала, говорят, Императрице просьбу о помощи против Американских колоний, но просьба эта принята неблагосклонно.
Четверг, 17. — К брату.
Утром, в течение получаса, занимался английским языком с Перро, а затем говорил с ним о Небри (Neubry). Он страшно влюблен в эту девицу, что очень жаль, так как она его обманывает и непременно заставит сделать какую-нибудь глупость. Она пользуется плохой репутацией в городе. Будучи учительницей у какого-то русского, она состояла с ним в связи. Домашнев тоже пользовался ее благосклонностью — она ходила к нему на свидания по утрам. А Перро, вот уже год, как в нее влюблен; раз пять он собирался порвать с нею, в виду ее невозможного поведения. Эта Небри очень странная девушка; она обладает живой душою, романической головой, тонким умом и испорченным сердцем. Порочные наклонности и беспорядочное поведение заставляют ее искать себе ширмы, в лице мужа. Она хочет женить на себе Перро, но он старается избежать этой участи, и даже раз, в минуту ревности, сказал ей: «Вы будете днем — м-м Перро, а ночью — м-м Домашнева». Барданович тоже чуть было на ней не женился, но, к счастию, успел отделаться. Я боюсь, что Перро этого не удастся. Говорят, что она решилась отмстить за вышеприведенную фразу, осуществив ее. Перро это знает, убежден, что она его не любит, и все-таки не в состоянии уйти от нее. Каролина приходит от этого в отчаяние, но она не умеет взяться за Перро; попробую помочь ей. Я ему говорил сегодня о дурном поведении Небри, он соглашается, но считает возможным переделать ее. Желание удостовериться в ее проделках побудило его захватить письма, которые Небри запирает в своем столе, но он в них ничего особенного не нашел. Что же это доказывает? Только то, что она очень ловка.
Пятница, 18. — К брату.
День маскарада, мой друг, и многих происшествий. Обедал я у Нелединской, где назначил свидание Кошелеву. Юрасова сильно покраснела, когда я вошел, потому что перед этим много шутила насчет ее отношений ко мне. За столом мы много смеялись и шутили над Нелединской, по поводу ухаживаний за нею кн. Репнина. Она защищалась, но очень слабо. Репнин, в самом деле, большой поклонник женщин, с которыми обращается по-французски, то есть довольно легко, но к этой легкости он прибавляет еще величавость вельможи. Это придает его ухаживанию скорее оттенок небрежности богатого человека, не привыкшего к отказам, чем оттенок искреннего чувства. А кроме того он еще, говорят, и смеется над Нелединской, повсюду рассказывая, что она лишена здравого смысла. Ко всему этому надо прибавить, что Репнину 42 года, а на вид и всех 50, и что он отчаянный игрок. Рассказывают, что недавно, будучи у кн. Барятинской, за которой тоже ухаживает, он горько жаловался на затруднительное положение. Эти жалобы произвели эффект — княгиня сделалась нежнее, что ободрило ухаживателя и он стал настойчивее. Но в конце концов Барятинской это надоело, что она и не замедлила показать Репнину. Тогда он вскочил и ушел, сказав на прощанье: «Вижу, что надо уходить; ничего не добьешься».
Я рассказал это Нелединской, которая отвечала, что все давно знает. — И это вас не пугает? — спросил я. — Все вы материалисты в любви, — отвечала она, смеясь и показывая мне до самого колена свою хорошенькую ножку, которую горничная обувала в это время. — Согласитесь, однако же, что без некоторой дозы материализма нельзя обойтись, — сказал я, собираясь уходить. Но Нелединская задержала меня, чтобы показать письма гр. Андрея, уличающие его в измене. Оказывается, что они писаны к Матюшкиной. Такое доверие очень мне польстило, мой друг, но я им злоупотреблять не буду и никакой выгоды из него не извлеку.
На бал я приехал в половине девятого и, не намереваясь танцовать, стал прохаживаться по зале. Молоденькая Спиридова, о которой я тебе еще не говорил, просила меня танцовать с ней контрданс; я с полчаса отнекивался, но потом согласился.
Этой молодой особе всего четырнадцать лет, но она сложена как восемнадцатилетняя и притом очень грациозна. Очень похожа на покойную Великую Княгиню, только помолодевшую и с более нежными глазами. С некоторого времени я за ней, в шутку, ухаживаю, что заставляет ее подтягиваться и очень красит. Желание нравиться вообще придает лоск женщинам! Не знаю уж воспоминание ли об одном нашем коротеньком разговоре, в доме ее родителей, или о той встрече, при которой я поцеловал ее руку, придало особое выражение моему взгляду и особый оттенок моим манерам, но только этот взгляд и эти манеры были замечены. И кем же, как ты думаешь? Шарлоттой, которая, в костюме летучей мыши, все время за мной следила! Я наконец узнал ее, хотел догнать, но толпа помешала, а тем временем ко мне пристала Юрасова. Эта сумасбродка все время называла меня душенькой, жизненькой (douchhica, gisninka) и заставила танцовать с нею. Шарлотта все это видела и, при встрече, бросила мне несколько презрительных слов. Отделавшись от Юрасовой, я побежал к Шарлотте. Встретили меня очень сурово и Каролина шепнула мне, что очень сердятся. Тщетно предлагал я свою руку — ее не приняли; захотели тотчас же уехать, чтобы не мешать мне. И ведь действительно уехали! А я остался, досадуя, что огорчил того, кого люблю, но наслаждаясь этим огорчением, как доказательством любви. Вот таким то образом, мой друг, провел я время на балу; вернулся домой в три часа и не мог заснуть до четырех.
Суббота, 19. — К брату.
Вчера на балу, я обещал Спиридовым приехать к ним обедать, что и сделал. Г-жа Спиридова шутила над моей задумчивостью; она полагает, что я влюблен в жену ее брата. От Спиридовых поехал к Нелединской, у которой пробыл с час. Дугни сказала, что мне должно быть очень нравятся маскарады, и что Юрасова чрезвычайно мила. Я отшучивался, так как всегда этим выигрываю и приобретаю друзей, которые мне могут быть очень полезны даже в сердечных делах.