Шевалье Козимо Мари доставил мне следующие сведения о Барнаульских копях в Сибири:
«Барнаульские, серебряные и золотые прииски находятся на Змеиной горе. Чтобы добыть 1200 пудов чистого золота или серебра, нужно употребить миллион пудов руды. Жила идет диагонально, на глубине 120 аршин. Число рабочих на приисках доходит до 40 000; на расплату с ними идет медь, добываемая из руды. Для этой цели там устроен монетный двор, чеканящий ежегодно на 300 000 медной монеты, из коей 200 000 идут на уплату рабочим, а остальные 100 000, так же, как все золото и серебро, поступают в пользу казны. Но куда деваются эти металлы, ни в Петербурге, ни в Барнауле никто не знает».
Ужинал у Бемер. Шарлотта была очаровательна; хотя она и не совсем здорова, но природная веселость берет у нее верх над болезнью. Мы пели; за столом я сидел рядом с нею и дружески разговаривал. После ужина, зашла речь о гадании; я заявил, что буду гадать вместе с принцем Ангальтом и гр. Брюлем; она спросила, зачем такая компания и разве я не собираюсь гадать для себя отдельно; я ответил, что непременно буду. Затем я предложил погадать на ее счет, она согласилась, но не решилась задать вопроса, боясь, что «это будет слишком ясно». Затем мы немножко полюбезничали. Я сидел рядом с нею, держал ее руку в своих и мы обменялись нежными взглядами, но Шарлотта, не желая, должно быть, выказать своей чувствительности, вдруг встала. Я последовал за нею и мы стали разговаривая ходить по комнате, причем я узнал, что в свите принца Генриха прусского есть один офицер, который в нее влюблен, но которого она не любит, и что скорое его прибытие очень ее беспокоит. В следующий раз постараюсь это выяснить, но думаю, что Шарлотта питает ко мне дружбу; по крайней мере очень бы желал этого. Желал бы, пожалуй, и большего, мой друг, потому, что в этой молодой особе все меня привлекает.
Среда, 6. — К брату.
Опять любовь, мой друг, опять интересные объяснения и с другой особою! Что ты скажешь? Не думай, однако, что я хочу похвастаться победами, а прежде выслушай. Пообедав у гр. Панина я отправился к великому князю, куда был приглашен на детский спектакль. Играли Alzire и l'Jndiscret, что мне не понравилось, так как совсем не подходит к детскому возрасту. После спектакля был ужин. Я сидел рядом с княжной Трубецкой, которую хвалил в своих к тебе письмах, находя, что она похожа на твою жену. Мы с ней все время проговорили. Эта молодая особа очень интересна, у нее живой, восприимчивый ум. Говорили мы о характерах; она, мне кажется, обладает характером чувствительным, и деликатным, но до сих пор развивала больше свой ум, чем сердце. Не знаю, что она думает о чувствах, но думаю, что остерегается их. Тем не менее она заметила, что я за ней ухаживаю, и, кажется, не особенно этим недовольна. Между прочим она мне сказала: «Думаю, что вы меня не любите, потому что заставляете очень много говорить, и я уверена, что нас уже осуждают». Ты не удивишься, милый друг, если узнаешь, что вечер показался мне очаровательным. Но я уже вижу, как ты считаешь мои измены. Подожди, мой друг, не осуждай так поспешно. Шарлотта внушает мне любовь, интерес и желания; кроме того, она похожа на избранницу. Княжна Трубецкая похожа на твою жену и напоминает мне ее; она очень умна, обладает нежными глазками и красивым личиком. Ну, что ты теперь скажешь? Я люблю все, что достойно любви.
Четверг, 7. — К брату.
Мы с Комбсом превосходно пообедали у Рэмбера. Толстая Бильо меня потешала; но, надо признаться все-таки, что она умная женщина. Они недовольны Лессепсом и вполне основательно: это упрямый, ограниченный человек, которым командует жена. Говорили мы о Бэнаре Дюпли. Он приехал в Петербург из Пруссии с различными проектами.
Пятница, 8. — К брату.
Мне передали очень удачную остроту нашего военного министра, гр. Сен-Жермена; не знаю только, верно ли, это тебе лучше знать. Однажды, во время ужина с его величеством, королева стала, будто бы, бросать хлебными шариками в короля. Последний, обратившись к военному министру, спросил у него, что бы он сделал, если бы в него стали стрелять ядрами. «Я заклепал бы пушку», — отвечал Сен-Жермен.
Знавал ли ты, мой друг, гр. Ранцау[64], который написал оригинальные мемуары и который сам стоит того, чтобы на него взглянуть? Я его разыскиваю; говорят, что он здесь.