В 4 часа у меня были принц Ангальт и граф Брюль; я нарочно вернулся от Панина, чтобы вместе с ними отправиться к аббату Паскини, где мы много говорили о герметических науках.

Суббота, 9. — К брату.

Сегодня утром, мой друг, я был с визитом у г-ж ***, о которых писал тебе недавно. Застал одну дочь, матери не было дома. Играли на клавесине, пели дуэты, разговаривали. Тон здешних девиц совсем не такой, как у нас во Франции; здесь говорят откровенно, и мне заявили, что желают выйти замуж за богатого старика, который бы умер поскорее и оставил жену свободною. А перед этим расхваливали французов и говорили, что очень их любят. Вообще, прямая атака, но я сделал вид, что не понимаю. Пришла мать и стала хвалить свою дочь. Впрочем, это очень добрая женщина; она глупа и слабохарактерна, но ведь и доброта чего-нибудь стоит, мой друг, особенно здесь, где она встречается так редко. Кроме того, дочь, по-видимому, получила хорошее воспитание, особенно по отношению к талантам: она хорошо играет на клавесине, поет и говорит по-итальянски, знает английский язык и любит литературу.

Четыре или пять месяцев тому назад, я говорил тебе о гр. Браницком, великом гетмане польском, который пробыл в Москве только три недели после нашего приезда. Я тебе отозвался о нем, как о человеке, преданном удовольствиям, и сказал, кажется, что он, благодаря неловкой, по обыкновению, рекомендации маркиза, принял меня очень холодно. Теперь он живет здесь уже дней пятнадцать и я у него был. По приему видно, что он переменил мнение обо мне, и я тем более был польщен, что русские, по его словам, наговорили ему про меня много хорошего. Можешь судить, как мне это было приятно. От него я отправился к г-же Нелединской, которая при ближайшем знакомстве много выигрывает. И физически и нравственно премилая женщина.

Воскресенье, 10. — К м-ль де-Брессоль.

Я здесь со многими познакомился. Сегодня меня представили кн. Щербатову[65], у которого я и обедал. Князь, кабинетный человек, литератор, пишет историю России. Он очень образован и, по всей вероятности, философ; поговорить с ним весьма интересно. Оба они, с женою, люди слабого здоровья; жена едва успела оправиться от целого ряда родов. Это не делает дом их веселым; но с ними живет замужняя дочь, г-жа Спиридова (Spiritof), которая согревает семью своим присутствием. Пообедав у них, я отправился в Смольный монастырь — учебное заведение для девиц, вроде нашего Сен-Сирского, с той только разницей, что здесь помимо аристократического отделения есть и буржуазное. Первое разделяется на классы, отличающиеся цветом платья: коричневые, синия, серые и белые — самые старшие. Каждый цвет носится по три года, так что девочки живут в монастыре 12 лет. В торжественные дни, они танцуют друг с другом, а публика смотрит из-за баллюстрады, не мешающей, однакож, разговаривать с ними. Только в это время и можно их видеть, даже родителям. Ничего еще не могу сказать вам о воспитании, которое они получают: сам хорошенько не знаю.

Ужинал у кн. Голициной, где развлекался разговором с м-ль Матюшкиной, знаменитой красавицей. Вы, мой друг, такая скромная, такая сдержанная, удивились бы, услыхав, как бойко русские девицы говорят о любви, кокетстве, любовниках и проч., точно модные парижские дамы. Разговор наш продолжался часа два и очень меня заинтересовал. Матюшкина весела, любезна, красива и ей всего 20 лет! Она претендует на чувствительность, а я ей доказывал, что она всего только кокетка, лишенная чувства, и что будет такою еще десять лет.

Понедельник, 11 и вторник, 12. — К брату.

Маркиз говорил мне о вновь здесь возникающем старом проекте выделывать коньяк из астраханских вин. Это лишило бы Францию экспорта в 150,000 анкерков коньяка, которые она высылает сюда ежегодно. Но против проекта нельзя спорить, он вполне основателен. По этому поводу, маркиз сегодня шифровал депешу вместе с Комбсом. Уже не в первый раз от меня делают тайны.

Ужинали мы у гр. Чернышовой и слушали очень интересные анекдоты о Петре Великом. Этот монарх больше всего любил морское дело. Адмиралтейство было любимым его местопребыванием и складочным магазином всего, чем он интересовался; туда он посылал все свои покупки и там искал всего, что ему было нужно. Там он присудил к смертной казни адмирала Крейца. Генерал-адмиралом был Апраксин, а сам царь носил титул простого адмирала. Этим титулом подписал он и приговор Крейца. В тех случаях, когда Петр не хотел выступать в роли монарха, он подписывался «Петр Михайлов» (Michaelitz). Когда под приговором Крейцу подписался весь совет, а в том числе и адмирал Петр Михайлов, то царь (кн. Иван рассказывал это со слезами на глазах) взял вновь перо и написал: «Знаю вину Крейца, но прощаю ему. Петр». Эта простота, соединенная с добротою, восхитительны, мой друг, и служат признаком великой души. По даровании помилования, произошел очень интересный и оригинальный спор. Во время суда Петр занимал в совете место Крейца; а когда последний явился, то, поблагодарив монарха за помилование, стал требовать своего места и возбудил против Петра обвинение в незаконном его занятии. Император стал защищаться, говоря, что приговоренный к смерти лишается чинов и места. Начался суд по всем правилам; Петр выиграл дело, а затем, восстановив Крейца во всех его чинах и должностях, занял место ниже его. Этим царь дал пример субординации, за поддержанием которой строго следил. Он первый ввел в русской армии дисциплину, которая привилась так, как трудно было ожидать от русского человека. Вот, например, черта, которою я восхищался бы и в одном из наших старых капралов. В адмиралтействе есть дверь, через которую может входить только один генерал-адмирал, для чего к ней и приставлен часовой. Между тем Петр, как я тебе говорил, был простым адмиралом и, следовательно, не имел права проходить через эту дверь. Раз, ночью, императору сообщили, что жена его родила мальчика; он спешит к ней и, для скорости, хочет пройти через запрещенную дверь. Часовой не пускает, не смотря на то, что знает царя в лицо. Тогда Петр говорит ему: «Друг мой, ты меня знаешь, я не стал бы настаивать в других случаях, но теперь императрица родила сына и я хочу его видеть». «Вы правы, государь, — отвечал часовой, — пусть меня завтра повесят, все равно, входите!»