Среда, 13. — К брату.
Вечером, мой друг, я убедился в чувстве Шарлотты ко мне и хочу теперь им похвастаться. Она так искренно поцеловала мою записку, что я пришел в восторг. Мы долго говорили и я могу быть доволен. Пришлось признаться Альбертине, которая отнеслась к этому признанию дружелюбно. Не знаю, что будет дальше, но я совсем решился.
Четверг, 14. — К брату.
Жизнь моя продолжает быть очень бурной. Обедал у испанского негоцианта Кронца (Cronz), где надо мной шутили по поводу Нормандеца и его ко мне ревности, которой я был невинною причиной. Ты знаешь, мой друг, что я бываю очень весел, когда ловко себя чувствую. Так было и у Нелединской. Она увлеклась моей веселостью, но тут же присутствовали двое в нее влюбленных; один — счастливый, гр. Андрей Разумовский, а другой — несчастный, наш Пюнсегюр; они занимались музыкой, но видели наши шалости, и надулись, что отозвалось и на репетиции. Нелединская вдруг стала печальна; я приписал это плохому ее здоровью и, для того, чтобы развеселить, продолжал дурачиться, смешил, целовал ей руки и проч. Да еще вдобавок, сказал на ухо гр. Андрею, с которым мы очень близки и который постоянно ее расхваливает, что теперь я вполне с ним согласен. Этим я думал доставить ему удовольствие. Репетиция прошла плохо; я потом поехал ужинать к Бемер, а вечером узнал от Комбса и Дюгэ, что между гр. Андреем и Нелединской произошло бурное объяснение; что несчастная женщина плакала; что все поспешили уехать, между прочим и Пюнсегюр… Представь себе, мой друг, мое удивление!
Пятница, 15 и суббота, 16. — К маркизе Брэан.
Вчера я получил о вас сведения, сударыня. Брат, с которым я переписываюсь так же, как и с отцом, сообщил мне, что избранница удивлена моим молчанием.
Я обещал писать вам, сударыня, обо всем, что касается интересов моего сердца. Я должен, поэтому, сказать, что подчинился склонности, которая, может быть, серьезно поссорит меня с Нормандецом, секретарем испанского посольства, влюбленный в ту же молодую особу и введшем меня в их дом. Это та немка, о которой я вам писал. Я имел счастие понравиться также отцу и матери. О, госпожи француженки! Не во гневе вам сказать: не умеете вы любить искренно! Это, может быть, не особенно галантно по отношению к вам, сударыня, но мы оба знаем, как относиться друг к другу в этих случаях.
От 17 по 20. — К ней же.
Я только что ушел от моей немочки, сударыня, и очень о ней беспокоюсь. Ей пускали кровь и она лежит в постели. Сестра ее, наша общая поверенная, провела меня к ней, а тем временем в соседней комнате капитан Эйлер, сын знаменитого геометра[66], разливался в речах и вздохах по поводу своих неудач в любви. Бедная больная была хороша, как ангел; я пробыл у ее кровати с четверть часа и закончил свой визит поцелуем. Что за прекрасная штука — поцелуй!
Кстати, по поводу любовных историй: есть здесь молодая девушка, графиня Матюшкина, очень хорошенькая и обладающая романтическими наклонностями. Она вообразила себе, что любит некоего Кошелева (Cochelof), отчаянного фата, и я намерен побороть в ней эту склонность. Вот уже два раза мы, за ужином, вели с ней разговоры о самых нежных чувствах. Я открыто критиковал ее избранника, и мы расстались с виду поссорившись, но она должна была признаться, что и сама думает то же. Как вы думаете, сударыня, не имел ли я права начать такую кампанию? Теперь всякие лиги и крестовые походы не в моде, но если бы они возобновились, то я начал бы поход против людей индифферентных и, главным образом, против фатов вроде Кошелева.