Я, кажется, говорил тебе, мой друг, о визите, который я недавно сделал кн. Трубецкой. Мы говорили о романе Руссо: Юлия, который я предложил ей прочесть. Сначала она не хотела, но потом, по совету Комбса, который меня поддержал, согласилась. На другой день я воспользовался одной оказией, чтоб послать ей первый том Новой Элоизы, вместе с моим письмом, изящно нежным так же, как книга, которую оно сопровождало. Представь себе, мой друг, каков был ответ: письмо к Комбсу, в котором княжна распространяется об опасности для нее читать подобные книги, и о том, что несмотря на это она, по его совету, прочтет их, но боится как бы не проникнуться гибельным энтузиазмом, которым они проникнуты. Она приписывает несколько строчек и ко мне лично, прося Комбса прислать мне ее письмо, что он в точности и исполнил, оставляя за собой право на ответ. Комбс думает, что это с ее стороны маленькое кокетство, чтобы завлечь меня.

Был у жены голландского резидента и встретился там с Нормандецом. Он говорит, что Потемкин находится в критическом положении, исхода которого все ждут. Пиктэ, с которым мы тоже встретились у президента, рекомендовал мне врача, открывшего секрет лечить бешеных животных, и желающего быть представленным Маркизу, чтобы открыть ему этот секрет для Франции. Имя врача — фон-Венгель ( Woengel ). Затем я был у г-жи Пушкиной, здоровье которой поправляется. У нее встретил вице-канцлера; говорили о налогах (imcpositions) в Голландии и Англии; Пушкин, состоящий русским посланником в Лондоне, уверяет, что в Англии налоги равняются 32 %, а в Голландии — 43 %.

Воскресенье, 21. — К брату.

Говорят, что принц Генрих строит козни ( cabale ). Маркиз предупредил меня, что он старается отдалить гр. Андрея от великого князя. Я говорил об этом гр. Андрею так же, как и о том, что его упрекают за манеру вести себя. Он дал мне прекрасный ответ — разумный, благородный и философский, прибавив, что не любит интриг, не ответит на сплетни и будет жить покойно, не увлекаясь самолюбием. Я с ним спорил, говоря, что не желать оправдываться в глазах Великого Князя, который так молод, что его могут обманывать, было бы слишком высокомерно. Он очень хорошо принял мои доводы и даже, кажется, был убежден ими.

Понедельник, 22. — К брату.

Фавор Потемкина кончается. Уже в Москве случилось что-то такое, что его пошатнуло, а здесь кризис возобновился с новой силою. Орловы, и в особенности князь, опять начинают пользоваться доверием. Я тебе писал о болезни кн. Орлова и о подозрениях, которые были ею вызваны. Еще вчера мне опять об этом говорили; утверждают, что кн. Григорий был отравлен на ужине у обер-шталмейстера Нарышкина. Этот Нарышкин принадлежит к древнему роду, но человек он бесхарактерный, придворный по призванию и по низости душевной. Императрица и весь двор называют его дураком[83]. Это один из тех людей, про которых не говорят ничего дурного, потому, что и хорошего о них сказать нечего.

Обедал у кн. Голициной, вместе с гр. Матышкиной; она очень шутила над моей склонностью к княжне Лапиньке, и советовала ей этого не показывать, так как она кокетка и любит командовать, а потому, чтобы обуздать ее, нужно стараться быть с нею похолоднее. Говоря это, графиня смотрела мне в глаза, желая узнать что я думаю. Я предоставил ей думать, что влюблен в Лапиньку. Затем я спросил какую страсть испытала она три года тому назад, как когда-то говорила мне; она отвечала, что была влюблена в одного поляка, который теперь женат. Потом стала уверять, что не любит Кошелева и никогда его не любила, и что говорит это вовсе не с досады. Она только что была у Нелединской, которая передала ей наш последний разговор и прочла одно из моих писем. Мне нравится, мой друг, кружить головы этим дамам, которые все-таки очень милы и забавны.

Вторник, 23. — К брату.

О родах Великой Княгини ничего еще не слыхать. Говорят, что это запоздание задерживает окончательное падение Потемкина. Гр. Брюль уверен, что императрица поручила кн. Орлову уведомить Потемкина, что он может ехать в свою губернию. Все этому будут рады; высокомерие его всем надоело, тем более, что он не стеснялся даже с Императрицей. На Пасхе, между ними произошла очень грязная сцена, благодаря тому, что она отказала ему в том, чего он просил. Теперь Орлов опять в фаворе у Екатерины II, которая смотрит на него как на настоящего друга; но он не хочет больше играть другой роли, а так как Императрице нужен любовник, то таковым будет Завадовский. Говорят, он не пользуется влиянием; возможно ли это, однако, для человека, которого любят?

Я говорил с гр. Брюлем о Разумовском. Его по-прежнему упрекают по поводу отношений к Великому Князю, от которого Панин отдалил всех благоразумных людей, приближенных к нему Разумовским; таких, например, как Эпнин ( Epnin? ) (человек очень умный, но льстец, как я слышал), Николай и Ля-Фермьер[84]. Последний, говорят, человек очень знающий, но по внешности это — педант, и мне он не нравится. Затем гр. Андрея обвиняют в том, что он приблизил к великому князю некоего Дюфура, который прежде был лакеем, а теперь стал секретарем, к которому Его Высочество очень благоволит, что дает ему возможность смеяться над всеми, как уверяет гр. Брюль. Потом мне сообщили, что этот Дюфур был помещен самим Паниным, четырнадцать или пятнадцать лет тому назад, и что причиною благоволения к нему является искренняя преданность к Великому Князю и внимательный уход за ним во время его болезни. Из этого я заключил, что нельзя всему верить, что говорят.