Вчера утром, мой друг, я получаю от него приглашение пожаловать вместе с ним к 3 часам в кадетский корпус к Перро. Я ничего не знал, ни о чем не просил, и потому ответил, что не знаю пойду или нет, но справлюсь пойдет ли маркиз. Оказалось, что маркиз не пойдет, а я привык следовать его примеру. Только что я принял это решение, как получаю письмо от Потэ, в котором он, от имени Перро, просит нас не приезжать. Это вполне согласовалось с моими намерениями и я послал письмо Потэ к Пюнсегюру, с указанием на сделанный им ложный шаг. Он посмеялся над этим, и я тоже. А все-таки очень неприятно компрометировать себя участием в глупости. Сам Рибас, говорят, не хотел, чтобы мы с Пюнсегюром попали на его праздник — чувствовал, должно быть, смешную сторону последнего; и я не буду удивлен, если это ему было подсказано Нормандецем, большим приятелем Пюнсегюра. Он сам-то был там, вместе с Бемером. Удивительно мелочный человек этот Нормандец!
Ездил к Загряжской, она была дома, но не приняла меня. Бильо после говорила, что я не должен удивляться такому обращению, что это вполне в русском вкусе.
Опять стали говорить о возвращении гр. Андрея. Положительного ничего не известно, но он писал великому князю из Ревеля и получил ответ.
Ужинали мы с маркизом у кн. Щербатова; князь говорит что м-м Ляфон сделала его дочери строгий выговор за то, что в доме ее родителей критикуют воспитание, даваемое в монастыре. Он писал по этому поводу письмо к м-м Ляфон, очень хорошее письмо, которое, однакож, было бы еще лучше, если б не содержало в себе крупных орфографических ошибок. Между прочим я был удивлен тем, что князь, потомок Рюрика, титулует ее «превосходительством», и вообще относится к ней с уважением. Но у него, в монастыре, дочь, зависящая от м-м Ляфон, и в этом лежит ключ к разгадке. Говорят, что м-м Ляфон не особенно прочна на своем месте, и что Рибас, который ее не любит, всеми мерами старается осмеивать ее и находить недостатки в ее деятельности.
Среда, 12. — К брату.
Все понемногу открывается, милый друг, и чаще при помощи случая чем благодаря старательным изысканиям. В стране интриг полезно все знать, ни к чему нельзя относиться индифферентно, но если сам думаешь и поступаешь прямодушно, то с трудом замечаешь всякие тонкости и даже относишься к ним презрительно.
Ты помнишь, мой друг, что я писал тебе о княгине Трубецкой, о предпочтении, которое я ей оказывал и к которому она относилась с удовольствием. Ты помнишь также один ужин у гр. Чернышовой, где эта женщина подвергла нас глупейшему допросу; я тебе рассказывал, как отношение кн. Трубецкой ко мне изменилось с тех пор, как трудно мне стало видеться с нею и проч. Запутанные речи ее гувернантки, м-м Серест, принужденность княжны с нею, полуобъяснение, которое я имел у Бемеров и Нелединской, когда убедился, что Трубецкая отдает мне справедливость, все это теперь почти открылось благодаря моему разговору с шевалье де-Серестом. Я ему прямо высказал мои сомнения и заявил, что они меня очень беспокоят. Он ответил, что я был слишком доверчив, что насчет моих отношений к княжне возникли сплетни; что один Андреевский кавалер оказал мне плохую услугу, распустив слух, что я человек резкий, злорадный, никого не щадящий и пишущий на всех эпиграммы, правда — не глупые. Я хотел узнать от него имена, но он отказался сообщить их мне, говоря, что это может повести к ссорам, так как сколько бы честных слов я ни давал, а моя живость и вспыльчивость возьмут верх и дадут мне средства отомстить моим хулителям. Мне не хотелось, однакоже, упустить добычу, и я пригласил Сереста вместе пообедать, на что он согласился. За обедом я возобновил разговор и два часа сряду старался выведать от него что возможно, но он постоянно отказывался назвать мне имена. Но когда я упомянул о нашем разговоре с княжной, в воскресенье, за ужином, причем она мне сказала, что знает все сплетни, распускаемые на наш счет, то Серест воскликнул! «О: это она говорила про другое», то есть уж про что то новое. Наконец, мой друг, он взял с меня слово не видеться с княгиней до понедельника, когда обещал объяснить мне все. Ты можешь себе представить, с каким нетерпением я жду этого объяснения, желая знать, какие еще новые сплетни распускаются на мой счет. Впрочем, во время нашего загадочного разговора, Серест намекнул, что я во всем этом играю далеко не плохую роль, что женщины любят оказываемое им предпочтение, но не желают, чтобы оно проявилось слишком резко, и что, кроме того, большинство сплетен обусловливается завистью.
Четверг, 13. — К брату.
Кадет, о котором я тебе часто говорил, (?) мой друг, называется Ахвердов ( Acvedof ); он живет у Бецкого, и состоит в первом батальоне.
Барон Гриммер, русский уполномоченный в Польше, возвращается в Варшаву.