Говорят, Орлов уже выбрал для своих забав четырех девиц, кончивших курс в Монастыре; в России всегда так поступают.
Не знаю, почему Леруа не советует мне довериться фрейлине Ефимовской, которая всегда ко мне хорошо относится; ее считают глупенькой, но отнюдь не злой.
Понедельник, 10. — К брату.
Здесь часто заболевают перемежающейся лихорадкой, а некоторые даже злокачественной и гнилой; у барона Сакена, саксонского посланника, недавно двое людей умерли. Я очень боюсь за гр. Брюля, у которого колотье в груди и озноб. Ты знаешь, мой друг, как я люблю этого милого малого; я нахожу, что он похож на тебя характером и прямотою, а потому он имеет еще больше прав мне нравиться. Сегодня я у него обедал, чтобы узнать о здоровье, и нашел, что оно не изменилось со вчерашнего дня. После обеда мы ездили в загородный дом обер-шталмейстера, находящийся в 5 или 6 верстах от Петербурга, и называющийся Ах! Ах! (Ah! Ah!), по причине удивления, которое он вызывает при первом взгляде. Ничего тебе не скажу о доме, потому что, к стыду моему, я его не видел. Сады меня больше заинтересовали; но и то не надолго. Во-первых, почва там, как и повсюду под Петербургом, болотистая, хотя и осушается канавами. Эти канавы образуют несколько островков, хорошо содержимых и потому красивых. Есть там цветники, киоски, китайские беседки, и повсюду расставлены удобные садовые скамейки. На острова проложены мостики, настоящие и плавучие (паромы?). Хорошенькая, золоченая шлюпочка готова для прогулок по воде, и вообще ничто не упущено из виду для того, чтобы доставить гуляющим удобство и развлечение. Странный контраст представляют собою китайские костюмы садовников и английский наряд лакеев. Меня однакож нисколько не удивила эта рабская подражательность, царствующая в России повсюду. Ничего своего, никакого воображения, ни крошки сердца — на всем печать рабства. Влюбленный отвернется, человек со вкусом соскучится, а русский — доволен, тщеславие его удовлетворено.
Я ошибся, мой друг, посажеными на свадьбе Рибаса были Бецкий и Миних, а Соколова, говорят, незаконная дочь Бецкого; по крайней мере, все так думают.
Мне рассказывали, что Пюнсегюр, желая сблизиться с одною из воспитанниц Монастыря, попробовал выдать себя за учителя игры на арфе, и отправился к своей избраннице в сопровождении одного музыканта. Но музыкант этот был так плохо принят, что Пюнсегюр, ожидавший за дверью, предпочел ретироваться. Приключение это — если только рассказ верен, за что я не ручаюсь — легко объясняется скудоумием и тщеславием главного действующего лица. Но что верно, и что тоже меня нисколько не удивляет, так это желание аббата Дефоржа, чтобы маркиз представил его Бемерам. Последних не было, однако же, дома, чему они, вполне основательно, радуются. Этот аббат обладает всеми недостатками своего сословия: он мягок, вкрадчив и льстив по наружности, а на самом деле эгоист, интриган и гордец. Ты понимаешь, что такой человек не может быть моим другом. Он-то бы, пожалуй и хотел, но этого никогда не будет. Он слишком за мною ухаживает, чтобы я мог его полюбить; я его даже не уважаю.
Бедный Роджерсон, врач Императрицы, очень болен гнилой горячкой, а может быть и воспалением мозга; сегодня вечером он был особенно плох. Мне бы очень было его жаль; он пользуется здесь хорошей репутацией как врач, всеми любим, уважаем, и будучи тридцати лет от роду, может сделать хорошую карьеру. Я пожалел бы его и как хорошего, образованного, умного человека, так как такие люди очень редки; так как здесь привыкли к отравлениям, то говорят, что и Роджерсон отравлен своими собратьями. Я этому не верю.
Граф Панин тоже не поправляется; хирурги в беспокойстве.
Вторник, 11. — К брату.
Я кажется говорил тебе, мой друг, о некоем Потэ, директоре удовольствий в кадетском корпусе, француз по происхождению. Сначала он был другом Рибаса, но когда тому повезло, то он совершенно отшатнулся от Потэ, так как последний отказался служить ему шпионом. По случаю женитьбы Рибаса, среди кадет возникла мысль устроить ему праздник, и сам Рибас, под рукою, подстрекал кадет поручить устройство Потэ. Последний был поставлен этим в затруднительное положение, так как генералу Пурпру (Pourpre?), полицмейстеру корпуса (directeur du Corps quant'a la police) праздник был бы неприятен, потому что ему, своему главному начальнику (?), никогда таких лестных знаков внимания кадеты не оказывали. Как бы то ни было, составили дивертисмент, под названием «Венец Цитеры», просмотреть который поручено было нам с Пюнсегюром, хотя я не знал, что последний также получил это поручение. Имея понятие о кознях и сплетнях, царствующих в корпусе, я туда не ходил, репетиций пьесы не видал и не желал видеть. Между тем Пюнсегюр, страшно расхваливший эту плохую компиляцию из комических опер и пасторалей, очень хотел попасть на самое представление. Ему посоветовали одеться так, чтобы быть принятым за купца.