Сегодня был большой обед у Кавенака, английского коммерсанта. На него были приглашены Голицины и Головины, с целью помирить их друг с другом, так как они поссорились еще в Москве, из-за первенства на общественном спектакле, состоявшемся при дворе. Примирение, однакож не состоялось, так как обе стороны отнеслись к нему очень холодно. Ссора, говорят, будто бы, даже усилилась. Это и неудивительно, раз она произошла по такому ничтожному поводу и поддерживается тщеславием старых баб. Говорят, что последнее подстрекается кн. Хованским, человеком умным, но мелочным и суетным.
Среда, 28. — К брату.
Говорил ли я тебе, мой друг, что великий князь вернулся в Царское Село в воскресенье вечером? Он остался очень доволен Берлином, хотя Берлин едва ли остался доволен его щедростью: все, в этом отношении, было сделано ужасно скаредно. Управляющему загородного дома принца Генриха, где великий князь прожил несколько дней, он пожаловал, например, сорок серебряных дукатов. К человеку вполне порядочному, его высочество отнесся как к лакею, да и тому заплатил плохо. Почетный караул ничего не получил. Не понимаю я, в этом отношении, Императрицы, которая так любит выставлять свою щедрость и великолепие.
Многие подозревают Салтыкова, обер-гофмейстера Наследника в удержании подарков в свою пользу, но это трудно предположить. Положим, что Салтыков — дрянной человек. Все это я знаю прямо из Берлина.
Забыл тебе сказать, что, по уверению Поте, крупные претензии Рибаса не удались. Он желал получить для себя место генерала Пурпра, а для своей жены — место м-м Ляфон; но Пурпра поддерживает кн. Голицын, а что еще важнее — кн. Орлов.
Г. де-Веран рекомендовал мне, через Кальяра, одного молодого человека, некоего Кюсси (Cussy), который ищет место в кадетском корпусе или при каком-нибудь русском вельможе. Места учителей в корпусе очень хороши, так как дают 560 р. в год, но они редки. Что касается места секретаря, то я боюсь, что достать его будет еще труднее. Постараюсь сделать все, что могу. Надо заметить, однакоже, что этот Кюсси показался мне большим нахалом и хвастуном по отношению к своим талантам и знанию литературы. Я ему посоветовал вернуться в Копенгаген; это лучшее, что он может сделать.
Пятница, 30. — К брату.
Маркиз показал мне сегодня письмо, написанное им к гр. Штакельбергу, по поводу одного очень деликатного обстоятельства. Французские принцессы (Mesdames de France), по смерти Польского короля, получили наследство в виде земли, перешедшей теперь к России, по разделу, которого Франция не признает. Земля была пожертвована принцессами иезуитам, на пользу просвещения; но с тех пор как поляки захватили землю этого ордена, принцессы желают восстановить свое право владения, чтобы передать его в благотворительный фонд покойной королевы французской. Вот это чрезвычайно деликатное дело и поручено теперь маркизу. По правде тебе сказать, мой друг, я подозреваю, что это просто ловушка, ему подставленная, так как сомневаюсь, чтобы он успел чего-либо добиться по делу, которое является смешным в виду печального положения Польши.
Суббота, 31. — К брату.
Пообедав у Головиных, мы смотрели ученье пехотного полка, состоящего под командой человека, который был адъютантом фельдмаршала Чернышова. В этом полку 1080 человек; он, говорят, принадлежит к числу наилучше обученных. Я не люблю их манеры маршировать; они слишком высоко поднимают ноги, не чувствуют локтя, а потому ломают фронт по недостатку опоры. Производили их любимый манёвр — карэ, при помощи которого они побеждали турок.