Слабость зрения и царивший в моем каземате мрак помешали мне различить черты и выражение лица Гурга, но как только он ушел, сопровождавший его сторож, которому я, очевидно, внушил сострадание, прибежал ко мне, чтобы поделиться своими наблюдениями.
— Я видел, — сказал он, — что господин Гург плакал, слушая ваш рассказ. Будьте уверены, что он вас не оставит.
Весь вечер арестанты были под впечатлением прихода этого великодушного человека и только о нем и говорили.
Я поспешил начать свое письмо судье. В течение девяти дней мне пришлось продавать свою порцию хлеба, чтобы иметь возможность купить бумагу, ибо, невзирая на приказания Гурга, мне не дали никаких письменных принадлежностей. Я доверчиво раскрыл свою душу перед этим добрым покровителем. Я не умолчал ни о чем, освещая факты беспристрастно, но и не стараясь смягчать их.
Конечно я не доверил пересылку моей исповеди офицерам Бисетра, а поручил это сторожу, который и прежде не раз передавал мои письма. Чтобы уплатить ему, мне пришлось продать рубашку и пару шелковых чулок, которые я бережно хранил на случай освобождения.
Не знаю, напился ли этот человек пьяным, или по какой-нибудь другой благоприятной случайности, но он уронил мой пакет и потерял его на улицах Парижа. Как бы то ни было, судьба, по-видимому, решила мне улыбнуться.
Какая-то молодая женщина нашла мое письмо, так как от сырости конверт разорвался, то она, взглянув на подпись, с ужасом прочитал: «Мазер де Латюд, просидевший тридцать два года в Бастилии и в Венсене, а в настоящее время заключенный в Бисетре, на хлебе и воде, в каземате, находящемся на десять футов под землей».
Эта женщина быстро возвращается домой, жадно проглатывает все подробности моих несчастий, снимает с рукописи копию, отсылает оригинал по указанному адресу и снова перечитывает мою исповедь. Ее душу охватывает горячий порыв, но здравый смысл удерживает ее от необдуманного шага. Она наводит справки, сопоставляет события, взвешивает факты. Шесть месяцев она тратит на проверку правдивости моего повествования. Убедившись в моей невинности, она решает сделать все возможное, чтобы добиться моей свободы.
И это ей удалось после трех лет невероятных трудов и усилий. Одна, без родных и друзей, без средств и покровителей, она сделала невозможное возможным.
Надо было заинтересовать во мне знатных особ и влиятельных людей, — она обращалась к ним, и ее красноречие, шедшее прямо от души, трогало их сердца… Ее обнадеживали, часто обманывали, а иногда просто выгоняли…