6) На погребеніе -- 100 --
7) Отцу духовному -- 30 --
Та же сумма опредѣлялась и на погребеніе вдовы завѣщателя. Все, что остается отъ этихъ 2,960 золотыхъ,-- деньги или грунты,-- принадлежитъ Андрею и его потомкамъ. Завѣщаніе составлено въ Прилукѣ, 10-го августа 1731-го года.
Такъ прощался старый казакъ съ жизнью, такъ оканчивалась эта бурная жизнь, вся ушедшая на жертву для старыхъ малороссійскихъ порядковъ, старой казацкой воли. Тяжки были его "претрудненія", но безплодны и запоздалы. Вѣкомъ раньше,-- онъ и Мазепа, могло статься, были бы героями; но въ началѣ XVIII столѣтія и современники, и потомство, назвали ихъ "измѣнниками", людьми, своекорыстно нарушившими естественный, историческій ходъ народной малорусской жизни. "Старая казацкая воля", старая казацкая слава, что "по всему степу дыбомъ стала", выражаясь словами народнаго эпоса, могли существовать тогда лишь, когда было для нихъ питаніе,-- войны съ невѣрными, турками и татарами, защита и спасеніе русскаго юга отъ поглощенія его Польшей. По затѣмъ, когда удалось отстоять свою самостоятельность, когда стала мельчать борьба съ невѣрными, казацкая слава, естественно, должна была становиться анахрнизмомъ, переходить въ область эпоса и только въ немъ бытъ окруженною поэтическимъ ореоломъ, въ дѣйствительности же обращаясь, или долженствуя обратиться, въ разбой, какъ обратилась она вездѣ на русскихъ окраинахъ, гдѣ казачество стояло живою стѣною, защищавшею Русь отъ азіатскихъ кочевниковъ.
Въ Малороссіи, гдѣ задачи казачества были шире и роль несравненно значительнѣе, чѣмъ на Дону, Волгѣ и Уралѣ, въ началѣ прошлаго вѣка, при Петрѣ Великомъ, отъ прежней славной дѣятельности, отъ старой казацкой воли въ дѣйствительности оставалась устарѣлая, на военный ладъ построенная община, въ которой аристократія, "старшина", высшее военное сословіе рѣзко отдѣляется отъ народа и, любя "волю" для себя, не признаетъ ее необходимой для простого народа, котораго начинаетъ давить и порабощать задолго до введенія крѣпостного нрава. Кромѣ русской народности и православія, въ малороссійской военной общинѣ не выработалось ничего оригинальнаго, своего: всѣ зачатки гражданской жизни, всѣ формы ея были въ ней польскія. Самостоятельное существованіе было немыслимо: приходилось быть или Польшей, или Москвой. Но Польшей не захотѣли быть еще отцы и дѣды современниковъ Мазепы и Горчева. Перейдти въ Польшѣ значило повторять зады, отказаться отъ славнаго прошлаго, ибо Польша, забравъ себѣ почти 2/3 русскихъ земель, не перестала быть Польшей, не сдѣлалась западной Россіей, какъ нѣкогда сдѣлалась ею Литва; что же оставалось дѣлать? Правда, дѣло сдѣлано, и давно, еще Хмѣльницкимъ; но Москва, московскіе порядки, московскій деспотизмъ, московская грубость... Несомнѣнно, еще до Мазепы и Горленка съ товарищи, многіе изъ малороссіянъ, безъ всякой мысли объ измѣнѣ, не разъ и серьезно думала и передумывали объ этомъ, вздыхали и поминали прошлое.... Но вотъ появился геніальный человѣкъ и прошелъ по всей Малороссіи лѣваго берега Днѣпра, прошелъ своею особою, съ другими "москалями". Только старые, отпѣтые люди, въ родѣ Мазепъ, Горленкъ и Ломиковскихъ, не могли въ немъ видѣть новаго русскаго человѣка, какихъ не давала прежняя Москва, но съ какими легко можно было ужиться и малоруссамъ, вкусившимъ, въ высшихъ своихъ слояхъ, черезъ посредство Польши, европейскую гражданственность; вмѣсто Москвы создавалась новая Россія, вмѣсто москалей появлялся новый народъ, русскій, чуждый мѣстной и этнографической узкости. Если старый Горленко, 16 лѣтъ проживая въ Москвѣ, понялъ это великое историческое явленіе, совершавшееся передъ его глазами, тѣмъ было для него хуже, тѣмъ скорѣе онъ долженъ былъ желать покоя смерти. Намъ неизвѣстно, когда онъ сложилъ свои старыя кости въ оградѣ Густынскаго монастыря и пережилъ ли своего свата, гетмана Апостола, умершаго въ 1734 году; несомнѣнно одно, что ему нечего было тревожиться за судьбу сына.
Совсѣмъ другимъ человѣкомъ, чѣмъ Дмитрій Горленко, былъ сынъ его Андрей Дмитріевичъ. Онъ участвовалъ въ Полтавской битвѣ; онъ близко видѣлъ Петра В.; онъ хорошо узналъ "москалей", центральную, Великую Россію. Нрава, должно быть, юнъ былъ мягкаго, о чемъ можно судить по его оффиціальнымъ жалобамъ на гоненія и обиды гетманши Скоропадской, которая тѣснила его до самаго гетманства Апостола; самою близостью своею къ гетману-тестю онъ воспользовался только въ имущественномъ, владѣльческомъ отношеніи, какъ помѣщикъ, а не въ служебномъ, какъ казакъ: далѣе бунчуковаго товарища, должности слишкомъ неопредѣленной и неважной, онъ не пошелъ, потому, конечно, что не желалъ, что его утомили тревоги прежнихъ лѣтъ; словомъ, онъ былъ первообразомъ позднѣйшихъ малороссійскихъ помѣщиковъ-хуторянъ. Въ послѣдній разъ на служебномъ поприщѣ мы его видимъ въ 1742 г., въ числѣ депутатовъ, отправленныхъ Малороссіею къ императрицѣ Елизаветѣ Петровнѣ съ поздравленіемъ, по случаю вступленія ея на престолъ. Въ это время онъ былъ уже человѣкъ не молодой: ему было не менѣе 55 ты лѣтъ, или около тою; ибо въ 1705 году у него уже былъ сынъ Акимъ; другой сынъ, Андрей, родился въ годъ Полтавской битвы, или нѣсколько ранѣе. Если еще не все было возвращено Андрею изъ отцовскаго и дѣдовскаго наслѣдства. то все же ему было чѣмъ жить и не было надобности волноваться, привыкая въ новому порядку, смиряясь передъ нимъ, какъ передъ совершившимся фактомъ. Время дѣлало свое.
Сближеніе, сліяніе Малой Россіи съ Великою шло быстрыми шагами. Оно пошло тѣмъ быстрѣе, когда простой казакъ Розунъ, подъ именемъ графа Алексѣя Григорьевича Разумовскаго, сдѣлался первымъ лицомъ при императрицѣ Елизаветѣ. Андрей Дмитріевичъ былъ очевидцемъ такой метаморфозы и не совсѣмъ чуждъ ея, по своимъ и сына своего Андрея отношеніямъ въ Разумовскому; Елизавета Петровна, будучи еще цесаревной, знала лично и благоволила въ Андрею Андреевичу, какъ это доказываетъ ея письмо къ нему, приводимое Маркевичемъ въ его "Исторіи Малороссіи" (T. II, стр. 631). Старый эмигрантъ, Дмитрій Горленко не могъ и мечтать о такихъ отношеніяхъ дочери грознаго даря къ его ближайшему потомству, о такихъ быстрыхъ перемѣнахъ, совершавшихся на его родинѣ. Но младшаго эмигранта, его сына, а тѣмъ болѣе внука, какъ очевидцевъ, онѣ не удивляли: для нихъ, вся эта былая "казацкая воля" и "казацкая слава" стали пахнуть стариною, мельчать и тускнѣть; стало выгоднѣе быть русскимъ помѣщикомъ, чѣмъ казацкимъ старшиною: въ Петербургѣ стало больше свѣта и приманокъ, чѣмъ въ Кіевѣ и въ самой Варшавѣ. И вся эта метаморфоза совершилась въ какой-нибудь человѣческій вѣкъ, еще на вѣку Андрея Дмитріевича Горленка.
Былъ іюль 1753 то года. Андрей Дмитріевичъ жилъ въ лѣсу подъ Прилукой, въ небольшемъ домикѣ, совершенно одинъ; семья его оставалась въ Прилукѣ, куда онъ ѣздилъ только по праздникамъ. Сынъ его Андрей Андреевичъ жилъ съ своею, семьею" Полтавѣ, гдѣ онъ былъ полковникомъ (послѣднимъ). Не праздничный день, а ожиданіе важнаго гостя, архіерея, вызвало въ Прилуку Андрея Дмитріевича изъ его лѣсного уединенія. Старикъ (ему было тогда не менѣе, какъ подъ 70 л.), опершись за трость, со всею семьею ждалъ на крыльцѣ важнаго гостя. Подъѣхала карета, отворились дверцы... Долгъ и обычай времени требовали привѣтствовать владыку земнымъ поклономъ. Старый казакъ медлилъ, и, уронивъ, будто нечаянно, трость, нагнулся до земли, ее приподнимая; но пріѣхавшій преосвященный, обливаясь слезами, уже лежалъ у ногъ старца и поспѣшалъ поднять его съ земли: то былъ старшій сынъ Андрея Дмитріевича, Іоасафъ, епископъ Бѣлгородской!
Старшій сынъ Андрея Дмитріевича, Акимъ, отправленъ былъ своими родителями въ Кіевъ "для обученія словеснымъ наукамъ", еще въ раннемъ возрастѣ, должно быть во время возвращенія изъ Турціи его дѣда, или около того, еще лѣтъ десяти отъ роду. Какъ и гдѣ онъ учился, неизвѣстно; но, будучи только 16-ти лѣтъ, обнаружилъ склонность къ монашеской жизни, а 20-ти лѣтъ, т. е. въ 1725-мъ году, вопреки желанію родителей, сталъ монахомъ. Во время составленія завѣщанія дѣда, въ 1731-мъ году, Іоасафъ былъ уже іеродіакономъ въ Братскомъ монастырѣ и учителемъ академіи. Затѣмъ мы его видимъ игуменомъ Лубенсюго монастыря (до 1745-го года), настоятелемъ Троицко-Сергіевской лавры (до 1748) и, наконецъ, съ 1748-го года епископовъ Бѣлгородской епархіи. Странно одно, что дѣдъ, писавшій Духовное завѣщаніе подъ сильнымъ вліяніемъ религіознаго настроенія, совсѣмъ о немъ не у и пинаетъ, между тѣмъ, какъ съ особенною любовью относится къ своему "коханому" сыну Пахомію, іеромонаху Печерскаго монастыря.
Итакъ, трое изъ Горленокъ, дѣдъ, сынъ и внукъ (Дмитрій, Андрей и Андрей же, сынъ его) громко заявили о своемъ существованіи въ лѣтописяхъ малороссійской исторіи первой половины прошлаго вѣка, а трое другихъ (Пахомій, Іоасафъ и Анастасія) удалились подъ своды монастырскихъ храмовъ, которыми была усѣяна Малороссія и гдѣ они имѣли великое общественное значеніе. Изъ этихъ монастырей, отъ этихъ отшельниковъ-монаховъ шло тогда примиряющее слово съ событіями быстро текущей жизни, съ перемѣнами, переживаемыми Малороссіей; они уже не являлись представителями старыхъ казацкихъ интересовъ. Насколько встревожилъ современниковъ Дмитрій Горленко съ товарищи, настолько же сынъ, и особенно внукъ заботились объ умиротвореніи. Этотъ внукъ, епископъ въ великорусскомъ городѣ, своими дѣлами, безупречностію своей жизни пріобрѣвшій громкую извѣстность по всей Россіи, примиряетъ съ суровою тѣнью дѣда; и теперь еще, по прошествіи 116-ти лѣтъ послѣ его смерти, его могила посѣщается ежегодно множествомъ людей, преимущественно изъ простого русскаго народа, между тѣмъ, какъ могила его дѣда остается совсѣмъ забытая въ оградѣ Густынскаго монастыря.