И полѣзли изъ щелей мошки да букашки!
Да! дѣйствительно талантъ обязываетъ, какъ и la noblesse, -- noblesse не породы, a природы: обязываетъ честнымъ служеніемъ интересамъ общества, вѣрностью самому себѣ, строгою осмотрительностью къ собственнымъ недостаткамъ, чуткимъ вниманіемъ къ указаніямъ на нихъ другими. Талантъ не есть что-то привилегированное, боящееся свѣта и гласности; высокая степень таланта ни кого не обязываетъ безмолвнымъ поклоненіемъ: кому больше дается, отъ того должно большаго и требовать. Настоящіе представители истиннаго, высокаго таланта не тѣ тупыя, безсмысленныя личности, которыя кричатъ: "да наши предки Римъ спасли!" которыя отъ всего раздражаются, всего чуждаются и, какъ улитка, прячутся въ свою раковину, этотъ крошечный мірокъ преданія, эту затхлую архивную атмосферу. Они не должны становиться на пьедесталъ и ожидать воскуреній: стояніе на пьедесталѣ, чего добраго, обратитъ ихъ въ бездушную статую, a ѳиміамъ воскуреній отуманитъ и вскружитъ голову. Талантъ обязываетъ... т. е. писатель нашего времени не долженъ предаваться авторскому сибаритизму, писать что и какъ ему угодно, "все-де примется съ благодарностью: я -- талантъ!" Современный талантъ многимъ обязываетъ... Теперь больше, чѣмъ когда-нибудь, публика выше всякаго таланта, a не талантъ выше публики; теперь талантъ существуетъ для публики, а не она для таланта; публика не проститъ таланту никакихъ нелитературныхъ уклоненій: служить, такъ служи честно! говоритъ она и говоритъ совершенно справедливо. Но къ сожалѣнію, не всякій талантъ способенъ къ этой отвѣтственности передъ публикой: Богъ знаетъ, какъ это и отчего случается, но только многіе талантливые писатели какъ-то умѣютъ освободиться отъ этой отвѣтственности. Выигрываютъ-ли они черезъ эту свободу въ сочувствіи публики, или проигрываютъ -- это другой вопросъ; но только свобода ихъ несомнѣнна: они пишутъ что имъ вздумается, проводятъ идеи, какія имъ угодно, и публика ихъ читаетъ съ большимъ или меньшимъ удовольствіемъ и не заявляетъ никакихъ требованій; все обходится благополучно: и публика довольна авторами, и авторы въ восторгѣ отъ публики. Но талантъ все-таки обязываетъ, т. е. не всякій, не внѣшній, только скользящій по поверхности жизни, только усвоившій себѣ механизмъ авторской концепціи, a талантъ глубокій, для котораго искусство и жизнь одно и тоже, который не мудритъ жизнью, не навязываетъ ей своихъ идей, a прислушивается къ біенію ея пульса, къ ея дыханію, къ ея запросамъ. Изъ современныхъ писателей, г. Тургеневъ, болѣе чѣмъ кто-нибудь другой, поставилъ себя въ такое обязательное отношеніе къ публикѣ. Авторъ Записокъ Охотника и Рудина тронулъ самыя живыя струны русской жизни, прикоснулся къ самымъ чувствительнымъ нервамъ ея организма; русская жизнь подъ перомъ его затрепетала и заговорила языкомъ, понятнымъ обществу: отсюда объясняется сочувствіе публики къ г. Тургеневу, отсюда вытекаетъ та отвѣтственность передъ нею, которою долженъ дорожить онъ, если только не хочетъ лишиться любви ея и названія писателя народнаго, вполнѣ имъ заслуженнаго. Мы не будемъ говорить о совокупности тѣхъ причинъ, по которымъ г. Тургеневъ пользуется такою симпатіею своихъ соотечественниковъ: объясненіе этихъ причинъ, этихъ явленій русской жизни, которыя изображаетъ авторъ, слишкомъ далеко повело бы насъ, тѣмъ болѣе, что эти причины очень разнообразны и не освѣщены авторомъ никакой особенной, посторонней идеей, какъ поспѣшилъ освѣтить г. Гончаровъ обломовщиной картину русской жизни, которую онъ представилъ въ своемъ знаменитомъ романѣ. Хотя безъ всякой посторонней идеи, безъ всякой обломовщины, намъ понятны тургеневскія картины; но, повторяемъ, мы не вдаемся въ ихъ объясненія. Намъ кажется, что сочувствіе публики къ г. Тургеневу объясняется не ими, a его героями, т. е. не всѣми конечно, a особенно имъ любимыми героями... Но мы затрудняемся въ названіи типа, который разработываетъ г. Тургеневъ; мы назвали бы этотъ типъ героемъ нашего времени, если бы не имѣли романа Лермонтова, носящаго это названіе. Впрочемъ дѣло не въ названіи: Гамлетъ Щигровскаго уѣзда, Лишній человѣкъ, Рудинъ, Лаврецкій -- вотъ герои г. Тургенева, вотъ представители типа, который онъ обработываетъ, типа, который еще долго будетъ любимѣйшимъ типомъ русской публики, потомучто въ основаніи его положено много дорогого, много скорбнаго и отраднаго для русскаго сердца. Но все-таки намъ необходимо дать какое-нибудь названіе этому типу, хотя бы для того только, чтобы избѣгнуть повтореній. Съ большею симпатіею, съ большею художественною свободою, безъ всякой преднамѣренности, созданъ нашимъ авторомъ типъ Рудина. Мы пользуемся этимъ именемъ для генерическаго названія героевъ г. Тургенева.
Рудины! Рудинизмъ! Обломовы! Обломовщина! Элисейскія поля Крутогорска съ Зубатовыми и Рогулями! Боже! все это уживается въ нашъ прогрессивный вѣкъ о-бокъ съ желѣзными дорогами, электрическими телеграфами, гигантскими коммерческими предпріятіями, свободою труда и торговли! говорятъ нѣкоторые, говорятъ современно-практическіе люди, нерѣдко люди истинно образованные, но поклоняющіеся одной матеріальной пользѣ, и если неотвергающіе интересовъ духовныхъ, то безразлично смѣшивающіе разнообразныя явленія въ области духа, третирующіе литературу, какъ какое-нибудь полицейское учрежденіе, обязанное пещись о благоустройствѣ и благочиніи! Нѣтъ! рудинизмъ и обломовщина, крутогорщина не одно и тоже: если послѣднія два явленія нашей жизни возбуждаютъ ужасъ, если они вполнѣ достойны нашего: pereant! то первое вполнѣ заслуживаетъ нашихъ симпатій, нашего благословенія и вѣчной жизни, но только въ обновленномъ видѣ, что и воспослѣдуетъ, когда прекратятъ дни свои два послѣднія явленія.
Рудинизмъ, какъ и всякое общественное явленіе, имѣетъ свою исторію. Развитіе его имѣло свои фазисы, еще неизслѣдованные критикой. Съ тѣхъ поръ, какъ началось движеніе новой русской мысли, новой, т. е. послѣ-петровской, съ того времени начинается зарожденіе и образованіе тѣхъ элементовъ, изъ которыхъ въ новѣйшее время образовался рудинизмъ. Всякая эпоха, всякій народъ, общество, сословіе, индивидуумъ всегда и вездѣ, сознательно или безъ сознанія, живетъ по идеалу, т. е. стремится осуществить этотъ идеалъ, который (хорошъ онъ, или дуренъ -- это все равно) какъ бы носится въ воздухѣ. Тѣмъ ярче, тѣмъ осязательнѣе этотъ идеалъ является въ литературныхъ произведеніяхъ каждой эпохи, каждаго народа. Этотъ идеалъ осуществляется въ главныхъ герояхъ эпохи, въ этихъ jeunes premiers, которыхъ мы назовемъ литературными героями. Изслѣдованіе этого типа составляетъ главнѣйшую задачу эстетической критики. Здѣсь мы останавливаемся и просимъ y читателей позволенія замолвить слово за эстетическую критику.
Изученіе литературы, принявши историческое направленіе, было причиною того явленія, что эстетическая критика очутилась въ страшномъ загонѣ, -- явленія, во всякомъ случаѣ, крайне печальнаго. Мы не поборники абсолютно-эстетической критики; мы хорошо понимаемъ, что въ исторіи литературы на ней далеко не уѣдешь, что она часто оказывалась несостоятельною y лучшаго своего представителя въ нашей литературѣ, Бѣлинскаго; но и безъ нея, съ одною критикой исторической, положимъ если и уйдешь дальше, то зайдешь въ такую сухую и безотрадную литературную пустыню, въ которой окончательно заснетъ самое напряжонное вниманіе. Эстетическая критика, говорятъ, теряется въ отвлеченностяхъ; правда, если эта критика абсолютная, какъ мы сказали, и не хочетъ имѣть дѣла съ жизнью, съ исторіей. Но и абсолютно-историческая критика потеряется въ мелочахъ, во вседневности, въ анекдотѣ, въ литературной сплетнѣ. При изученіи литературы и та и другая должны идти объ руку: есть такіе періоды въ исторіи литературы, есть такіе писатели, оцѣнка которыхъ, по теоріи исторической критики, рѣшительно невозможна. Конечно для литературно-историческаго критика такіе писатели, какъ Сумароковъ, Фонъ-Визинъ, Крыловъ, Грибоѣдовъ, Гоголь и другіе, въ произведеніяхъ которыхъ такъ рельефно выступаютъ всѣ насущные интересы жизни, -- чистѣйшая находка; но что онъ выжметъ изъ писателей, подобныхъ Жуковскому, Батюшкову, Пушкину, Лермонтову и т. п., безъ пособія эстетической критики? Съ узенькимъ взглядомъ историко-литературной критики ex professo не подойдешь къ такому писателю, какъ напр. Пушкинъ, хотя правда, нѣкоторые господа обходятся безъ идей чисто-эстетическихъ и ко всему подходятъ; но подобная смѣлость еще ничего не доказываетъ, кромѣ, по меньшей мѣрѣ, отсутствія эстетическаго вкуса. Странное явленіе въ нашей современной критикѣ представляетъ эта насмѣшка (изъ-подъ тишка) надъ эстетическими идеями, лучшимъ достояніемъ, завѣщаннымъ нашей литературѣ незабвеннымъ Бѣлинскимъ. Практически-соціальное направленіе вѣка, въ высшей степени утѣшительное и благотворное, съ увлеченіемъ принятое современнымъ обществомъ, еще такъ недавно пребывавшимъ въ полнѣйшей инерціи, произвело этотъ антагонизмъ. Но развѣ идеи, идеалы и вообще высшія духовныя стремленія менѣе важны, чѣмъ практически-соціальныя стремленія? Какъ тѣ, такъ и другія, отражаясь въ литературныхъ произведеніяхъ, только и могутъ быть уловимы совокупными трудами эстетической и исторической критики. Если справедливо мнѣніе, что мы еще не имѣемъ исторіи; то не подлежитъ никакому сомнѣнію, что у насъ вовсе нѣтъ исторіи литературы. Есть болѣе или менѣе удачныя попытки, начатки древней литературы; есть двѣ-три монографіи по исторіи литературы прошлаго вѣка, но ровно ничего нѣтъ за это столѣтіе. A прошло шестдесятъ лѣтъ -- легко сказать! Подъ прикрытіемъ знаменитыхъ писателей, подъ сѣнію ихъ авторитетовъ, ихъ жизни и дѣятельности, по крайней мѣрѣ въ общихъ чертахъ намъ знакомой, мы сидимъ себѣ каждый подъ виноградомъ своимъ и смоковницею, и воображаемъ, что знаемъ исторію нашей духовной жизни за это столѣтіе, далеко перешедшее за половину. Мы наивно воображаемъ, что сдѣлавъ, при помощи смертей, раздѣленіе литературы по періодамъ: до 1826 года -- періодъ карамзинскій, до 1837 года -пушкинскій, до 1852 года -- гоголевскій, -- мы уже все сдѣлали. A между тѣмъ эти рубрики, эти періоды не болѣе, какъ вѣхи, межевые столбы неизслѣдованнаго и неразработаннаго поля нашей литературы. Мы забываемъ, что по закону какой-то странной необходимости, всѣ наши литературныя знаменитости задолго до конца своего поприща сходятъ съ общественной арены и удаляются -- одинъ въ область науки, другой въ міръ высокихъ художественныхъ идеаловъ, гдѣ спасается отъ криковъ жизни, раздирающихъ его душу, третій -- въ мрачную сферу тупаго мистицизма. Словомъ, почти каждый изъ нихъ дѣлается какимъ-нибудь и въ чемъ-нибудь спеціалистомъ, которому нѣтъ или очень мало дѣла до насущныхъ литературныхъ интересовъ дня; поборниками этихъ интересовъ являются новые дѣятели. По этой причинѣ роковые цифры: 1826, 1837 и 1852 придется премѣщать; прибавится новая пустота, новый пробѣлъ въ исторіи нашей литературы, богатой всевозможными пробѣлами. До тѣхъ поръ жизнь русскаго духа, жизнь русской мысли (что составляетъ задачу исторіи литературы) будетъ извѣстна намъ отрывочно и смутно, пока мы не разсмотримъ критически, sine ire et studio, всѣхъ не только второстепенныхъ, но третьестепенныхъ и т. д. писателей послѣдняго столѣтія. Подобное разсмотрѣніе не могутъ напр. острочить сочиненія Бѣлинскаго, обнимающія собою почти два десятилѣтія нашей литературы: Бѣлинскимъ, какъ критикомъ-эстетикомъ, какъ критикомъ-публицистомъ, надобно въ этомъ дѣлѣ пользоваться съ осторожностію; онъ слишкомъ страстно, поэтому неизбѣжно и пристрастно, относился къ своему дѣлу. И такъ только при всестороннемъ эстетико-литературномъ изслѣдованіи всѣхъ писателей нашего столѣтія могутъ быть разрѣшены тѣ вопросы, которые сами собою являются предъ всякимъ, серьёзно занимающимся литературой; только тогда числа 1826, 1837 и 1852 потеряютъ свое значеніе; только тогда границы періодовъ получатся новыя, вѣроятно по двадцатилѣтіямъ 1800-1820, 1820-1840 и т. д. или нѣсколько иначе; только тогда уяснится (хотя для этого потребны не одни литературныя изслѣдованія), почему то возвышался, то падалъ въ литературѣ соціальный элементъ, то преобладало, то уменьшалось эстетическое направленіе, почему такіе блестящіе таланты, какъ напр. князь Одоевскій, принимали несвойственное искусству, научно-мистическое направленіе; тогда же только объяснится историческій процессъ такого духовнаго явленія, какъ литературные герои и постепенный переходъ ихъ къ рудинизму.
По многимъ причинамъ мы лишены въ настоящее время возможности прослѣдить исторически типъ литературнаго героя; мы только можемъ намѣтить немногія характерическія черты его. Матеріалы для образованія нашихъ литературныхъ героевъ этого вѣка дала жизнь и литература прошлаго столѣтія, преимущественно лирическая поэзія, громкая торжественная ода, прославляющая чудо-исполиновъ, полуночныхъ богатырей, y которыхъ тьма отъ чела, съ посвиста пыль, которые казалось воплотили въ себѣ всю удаль сказочныхъ богатырей, всѣ доблести народной поэзіи. Дѣйствительно жизнь прошлаго столѣтія выработала крупный, физически-несокрушимый типъ, -- типъ съ страшнымъ запасомъ здоровья, жизни, энергіи, воли; типъ, свидѣтельствующій о ширинѣ, о гигантствѣ натуры; типъ наконецъ долго, долго носившійся въ воздухѣ, долго, долго бывшій идеаломъ для нашего общества, къ которому устрѣмляло оно и руки и сердца. Если не съумѣла художественно представить этотъ типъ литература первыхъ двухъ десятилѣтій нашего вѣка, то, какъ извѣстно читателю, его додѣлывала и додѣлываетъ литература позднѣйшаго времени. Впослѣдствіи, подъ вліяніемъ событій, происходившихъ въ періодъ времени 1800-1820, физически-несокрушимый типъ во многомъ измѣнился, во многомъ измельчалъ: ширь натуры осталась, но проявлялась уже не въ такой степени; крѣпкость духа также пошатнулась, горячились больше на словахъ, чѣмъ на дѣлѣ; но все же и этотъ измѣненный типъ, типъ ухарства, имѣлъ въ себѣ много богатырскаго и долгое время былъ (кто знаетъ, можетъ быть и теперь есть) y насъ нормою человѣческаго достоинства. Онъ непремѣнно рисовался въ образѣ гвардейскаго или гусарскаго офицера, въ блестящемъ мундирѣ, съ изящными велико-свѣтскими манерами. Онъ преслѣдовалъ двѣ главнѣйшія цѣли -- карьеру и любовь. Внѣ карьеры, внѣ заколдованнаго узкаго кружка, въ которомъ онъ вращался, онъ ничего не видѣлъ, ничего не понималъ, ни чему не сочувствовалъ. Яркій образъ его рисовался на фонѣ, изображающемъ прелестнѣйшіе пейзажи самаго идиллическаго характера -- аркадская природа, овечки, разряженные поселяне, скачущіе и играющіе и т. п. При такой обстановкѣ жизнь героя была -- просто благодать. Смѣшно бы было обращать ему вниманіе на разныя мелочи, когда все ему поклоняется и служитъ! Герой жилъ, какъ подобаетъ герою: онъ наслаждался и любилъ. Зато любовь къ ней была такая любовь, о которой мы не имѣемъ понятія, хотя по свойственной намъ болѣзни скептицизма и заподозрѣваемъ ея чистоту и искренность. Для исторіи этого измѣненнаго типа имѣютъ высокую важность сочиненія Марлинскаго, Загоскина и другихъ писателей 1820 -- 30 годовъ. Литературная смерть этого типа воспослѣдовала въ четвертомъ десятилѣтіи текущаго столѣтія; къ убіенію его не мало способствовалъ г. Панаевъ, авторъ Онагра, Актеона, Литературной Тли и т. п. произведеній, печатавшихся въ "Отечественныхъ Запискахъ" сороковыхъ годовъ. Но не смотря на эту литературную смерть, не смотря на чудовищные образы Скалозуба и Ноздрева (крайнія видоизмѣненія того же типа), онъ, этотъ ухарскій типъ, еще не вымираетъ въ нашей жизни и не скоро умретъ, хотя литература и сорвала съ него покровъ обаянія и разоблачила его скудельную природу. Что дѣлать! въ этомъ случаѣ литература отстала отъ жизни: какъ хотите, a русскій человѣкъ страшно соблазняется шириною натуры; инстинктивное чувство народности, говорятъ, развито въ русскомъ человѣкѣ такъ, какъ ни въ комъ другомъ: a вѣдь что ни говорите, въ этомъ типѣ есть много роднаго, старо-русскаго, богатырскаго. О развитіи въ русскомъ человѣкѣ чувства народности не споримъ, но спрашиваемъ: о какой аналогіи и о какомъ именно богатырскомъ типѣ говорятъ поклонники физически-несокрушимыхъ и ухарскихъ типовъ? Если о типѣ сказочной, рукописной литературы, состоящей нерѣдко изъ передѣлокъ чужеземнаго, составленныхъ книжниками до-петровскаго времени, то очень можетъ быть, что и найдутся аналогическія черты; если о типѣ литературы народной, объ удаломъ добромъ молодцѣ, героѣ русской поэзіи, то почти ни одной! Удалый добрый молодецъ не былъ типомъ бездушія, какой-то въ человѣческомъ образѣ деревяшки. Онъ искуплялъ грубые порывы своей натуры, своей молодецкой прыткости безпощадною ироніею надъ самимъ собою и надъ окружающимъ его міромъ и какою-то скорбностію и нѣжностію (а не безстрастіемъ) своего облика. До недосягаемой высоты и истинно-трагическаго величія выростаетъ образъ удалаго добраго молодца въ то время, когда приходится ему сложить свою буйную головушку. Припомните предсмертныя картины, эти воспоминанія добраго молодца о родимой сторонушкѣ, о родимой матушкѣ, о милыхъ дѣтушкахъ, молодой женѣ. Степь, которая такъ долго была ареною русской жизни, вѣрный конь, одинокое дерево, перелетная птица только и слышатъ это могучее проявленіе человѣческаго чувства, долго подавляемаго, эту исповѣдь безотрадно-прожитой жизни! Что общаго между героемъ народной поэзіи и нашими литературными типами? -- И такъ физически-несокрушимые и ухарскіе типы начали вымирать съ сороковыхъ годовъ; погибли эти "богатыри -- не мы" -- и... полѣзли изъ щелей мошки да букашки!
Начало литературнаго букашества положено Пушкинымъ. Зародышей его можно бы поискать въ романтизмѣ Жуковскаго, потомучто романтизмъ, какъ одухотворяющая стихія поэзіи, носитъ въ самомъ себѣ элементы зарожденія этого букашества; но лучшая сторона романтизма Жуковскаго съ одной стороны отразилась вполнѣ на Пушкинѣ, а съ другой романтизмъ автора Пѣвца въ станѣ русскихъ воиновъ принесъ въ свою очередь слишкомъ большую дань своему, далеко не романтическому вѣку. Въ первыхъ произведеніяхъ Пушкина сосредоточивались, какъ въ фокусѣ, всѣ литературныя предшествующія ему направленія; но усвоивъ ихъ себѣ, онъ пошолъ иной дорогой -- болѣе русской, т. е. народной. Характеръ пушкинской поэзіи вліялъ только на поэтовъ-стихотворцевъ, между-тѣмъ какъ для разрѣшенія нашей задачи имѣютъ несравненно большую важность повѣсти и романы 1820 -- 30 годовъ. Въ эту эпоху поэзія кажется считалась излишнею роскошью для нашихъ нувелистовъ: они не обращали вниманія на поэтическую традицію, на идеалы, которые разработывалъ Пушкинъ, на жизнь, которую они страшно эксплуатировали. Скучна и монотонна длинная вереница повѣстей и романовъ вышеупомянутой эпохи, большею частію бездарныхъ; но историкъ литературы найдетъ въ нихъ богатую добычу для разрѣшенія многихъ вопросовъ и, между прочими, занимающаго насъ. Пушкинъ преслѣдовалъ постоянно одинъ типъ, проведя его отъ Кавказскаго Плѣнника до Евгенія Онѣгина включительно. Типъ этотъ знакомъ каждому; извѣстно, что онъ создавался подъ вліяніемъ байроновскихъ идей и только достигаетъ національнаго значенія въ образѣ Онѣгина. Но вліяніе на Пушкина байронизма нисколько не измѣняетъ сущности дѣла, нисколько не уменьшаетъ великой исторической необходимости въ реакціи скалозубщинѣ, нисколько не уменьшаетъ историко-литературной заслуги нашего незабвеннаго поэта. Тутъ, какъ и во многомъ другомъ, подражаніе ровно ничего не доказываетъ. Мысль, разъ возбужденная, требуетъ жизни: ее не уморишь въ китайскихъ стѣнахъ, не удовлетворишь испорченнымъ воздухомъ; она по преимуществу космополитъ и никакъ не удовлетворяется исключительной народностью: ей хорошо тамъ, гдѣ просторъ, чистый воздухъ. Не могъ и Пушкинъ, какъ великій художникъ, какъ передовой человѣкъ своего вѣка, твердить литературные зады, не могъ разработывать типъ, къ которому безъ сомнѣнія чувствовалъ отвращеніе. Байронъ ли или сама жизнь навели его на мысль заняться обработкою иного идеала, матеріалы для котораго уже носились въ воздухѣ въ пушкинское время, уже пригодились Грибоѣдову для Чацкаго, -- не все ли равно? Физически-несокрушимый и ухорскій типы требовалось низвергнуть съ пьедестала, требовалось, къ чести нашей цивилизаціи, поставить на его мѣсто типъ современнаго мыслящаго человѣка, какимъ выработала его русская жизнь, --
И полѣзли изъ щелей мошки да букашки!
Распространившись о значеніи Пушкина въ исторіи занимающаго насъ типа и упомянувъ имя Грибоѣдова, мы обязаны сказать, что незабвенный авторъ Горе отъ Ума сдѣлалъ не менѣе своего великаго современника въ этомъ отношеніи. Чацкій едвали не первый литературный типъ мыслящаго человѣка (что онъ нелѣпо поставленъ въ комедіи, что онъ грѣшитъ въ художественномъ отношеніи, -- это другой вопросъ); такъ мошки и букашки -- типъ, созданный безъ всякаго иностраннаго вліянія и поставленный болѣе на народную почву, чѣмъ пушкинскіе типы. Но въ исторіи занимающаго насъ вопроса Пушкину все-таки принадлежитъ первое мѣсто: Грибоѣдовъ сразу покончилъ дѣло съ нашимъ типомъ (а быть можетъ, ранняя смерть помѣшала ему взглянуть на него иначе). -- Пушкинъ безпрестанно къ нему обращался.
До какой степени народны эти мошки и букашки у Пушкина, что въ нихъ своего и байроновскаго? -- мы отвѣчать не будемъ: эти вопросы рѣшилъ прежде насъ Бѣлинскій и, въ художественномъ отношеніи, рѣшилъ превосходно, хотя историко-литературная критика Бѣлинскаго непрѣменно требуетъ повѣрки. Замѣтимъ только, что пушкинскій герой нашего времени, достигнувшій высоко-художественнаго значенія въ образѣ Онѣгина, несравненно симпатичнѣе и народнѣе лермонтовскаго Печорина, этого господина, стоящаго на распутіи и протягивающаго одну руку ухорскимъ героямъ тридцатыхъ годовъ, а другую героямъ нашимъ.