Исторія нашей литературы сороковыхъ годовъ представляетъ въ высшей степени замѣчательное явленіе: съ этой только эпохи она получаетъ серьёзное и истинно-національное направленіе. Не взирая на такіе таланты, какъ Жуковскій, Крыловъ, Грибоѣдовъ, Пушкинъ и Лермонтовъ, Бѣлинскій былъ правъ, задавая себѣ не разъ вопросъ: существуетъ ли y насъ литература? правъ потому, что появленіе блестящей плеады писателей-поэтовъ, писателей, подготовляющихъ къ посѣву литературную ниву, дѣйствительно въ строгомъ смыслѣ слова не составляетъ литературы, какъ силы, какъ стихіи жизни, безъ которой послѣдняя не можетъ обойдтись. Только съ сороковыхъ годовъ наша литература начинаетъ пріобрѣтать значеніе этой общественной силы: сколько жизненныхъ вопросовъ ею поднято! Съ какимъ юношескимъ жаромъ пошли они на защиту того, что прежде было въ загонѣ, на защиту всего мыслящаго и угнетеннаго! Герой времени получилъ совсѣмъ иное значеніе; самый внѣшній образъ его во многомъ измѣнился; явилась эта скромная, блѣдная фигура въ смиренномъ чорномъ фракѣ, съ мыслію во взорѣ, съ пѣчалью на лицѣ, съ несмѣлою и робкою поступью. Почти каждому изъ современныхъ читателей памятно значеніе литературной эпохи сороковыхъ годовъ, а слѣдовательно извѣстны имена писателей, разработывавшихъ типъ героя нашего времени, героя мысли, какъ Скалозубъ былъ герой шагистики, Чичиковъ -- герой общественной практически-безнравственной дѣятельности. Какъ всякое духовное, общественное явленіе, современный герой, тѣмъ болѣе пашь, представлялъ такія неуловимыя и разнообразныя черты, которыя воплотить въ одномъ художественно-оконченномъ образѣ оказалось совершенно невозможнымъ, и -- зачѣмъ не сказать правды! -- наши писатели далеко не всѣ уяснили себѣ значеніе этого типа; они колебались, какъ отнестись къ нему -иронически или симпатично; они при созданіи его ни какъ не могли отречься отъ литературныхъ традицій, завѣщанныхъ Пушкинымъ и Лермонтовымъ; никакъ не могли выяснить себѣ всѣхъ его субстанціональныхъ особенностей; никакъ не могли не придавать ему разочарованія; они робко къ нему относились и какъ бы боялись стать на его сторонѣ и сказать: вотъ онъ, каковъ ни на есть, современный герой нашъ! Словомъ, наши писатели еще не увѣрены въ національномъ значеніи этого типа! Будущему историку литературы послѣднихъ двухъ десятилѣтій предстоитъ трудная, но въ высшей степени интересная задача прослѣдить постепенное развитіе этого типа. По нашему мнѣнію онъ получаетъ наиболѣе вѣрное и національное значеніе, является наиболѣе симпатичнымъ въ Бельтовѣ и Владимірѣ (въ Двухъ-Судьбахъ Майкова). Будущій же историкъ литературы вѣроятно разъяснитъ тотъ антагонизмъ, съ которымъ встрѣчали и встрѣчаютъ въ наше время этотъ типъ не только нѣкоторые, но сами писатели, даже нерѣдко самые творцы типа. Вѣроятно въ нашей уже натурѣ есть стремленіе къ ширинѣ и отвращеніе къ узкости даже въ животненной природѣ человѣка. Что въ самомъ дѣлѣ нашего въ этихъ блѣдныхъ, сухихъ фигурахъ (ихъ и Юлій-Цезарь не любилъ) безсильныхъ и безмочныхъ! Все это байронизмъ, гейнизмъ и прочіе заморскіе измы; нѣтъ, довольно! Мы уже и такъ изсушили умъ наукою безплодной и забили въ себѣ этими измами все живое! Развѣ то было прежде! Что это за люди!..

И полѣзли изъ щелей мошки да букашки.

Если существуетъ антагонизмъ противъ литературныхъ мошекъ и букашекъ, противъ Рудиныхъ или нашихъ героевъ, значитъ во всякомъ случаѣ наше общество въ теперешнее, богатое надеждами время начинаетъ сознавать потребность въ безотлагательномъ появленіи людей не мысли только, но мысли и дѣла. Лихорадочное ожиданіе подобныхъ людей совершенно понятно и естественно. Намъ только непонятенъ лихорадочно-литературный антагонизмъ противъ тѣхъ явленій нашей духовной жизни, которыя сдѣлали намъ столько добра и блага; непонятенъ тѣмъ болѣе, что явленія эти еще не вымерли и что въ нашей литературѣ еще нѣтъ такого художественнаго образа, въ которомъ бы онѣ были воплощены всецѣло, подобно тому, какъ въ Чичиковѣ воплощено все то, что теперь уже отжило или отживаетъ свой вѣкъ. Говорятъ, нѣтъ жизни въ нашихъ герояхъ, они не умѣютъ дѣйствовать! Упреки эти отчасти справедливы, но только отчасти.

Г. Тургеневъ много сдѣлалъ для разработки рудинизма. Намъ кажется, что такая разработка составляетъ спеціальность автора Записокъ Охотника, хотя понятіе о спеціальности по настоящему неприложимо къ такому таланту, какъ г. Тургеневъ. Но какъ дѣло не въ словахъ, то нельзя не замѣтить, что никто изъ нашихъ писателей не положилъ на созданіе этого типа столько трудовъ, симпатіи и горячей любви: отъ Записокъ Охотника до Дворянскаго Гнѣзда включительно идетъ цѣлая галлерея портретовъ одного и того же образа, который такъ дорогъ однимъ, такъ скученъ для другихъ. Но нигдѣ этотъ типъ не достигалъ такой художественной цѣлости, доступной для тургеневскаго таланта, такой исторической правдивости, нигдѣ не сопровождался такимъ заступничествомъ автора, какъ въ образѣ Рудина. Далыые этого, какъ мы убѣдились, Тургеневъ идти не могъ; для дальнѣйшей разработки (а она по многимъ и многимъ причинамъ необходима) этого типа требуется геніальное дарованіе, отсутствіе котораго въ современной литературѣ слишкомъ замѣтно.

При внимательномъ чтеніи Дворянскаго Гнѣзда, это произведеніе представляетъ весьма замѣтный переломъ въ авторской дѣятельности г. Тургенева. Лаврецкій смиряется передъ народностью, т. е. простонародностію, слѣдовательно низводится съ литературной высоты, на которой стоялъ и (что дѣлать, сознаемся въ своей слабости!) долженъ стоять тотъ типъ, котораго онъ является представителемъ; заявляется важность и необходимость (въ которой никто не думалъ сомнѣваться) въ практической дѣятельности хозяина-землевладѣльца, за котораго стоятъ всѣ симпатіи автора, и лѣзетъ съ своими практическими стремленіями бюрократическая безплодность Паншина, поражаемая самымъ тонкимъ юморомъ нашего поэта. Быть перемѣнѣ въ Тургеневѣ! еще тогда думали мы, -- предчувствіе насъ не обмануло.

Талантъ обязываетъ, т. е. такой талантъ, какъ г. Тургеневъ: не напрасно и не случайно, думали мы, является каждое новое произведеніе нашего автора; въ основаніе каждаго онъ кладетъ или новую мысль или дальнѣйшее развитіе прежде извѣстной. При первыхъ слухахъ, дошедшихъ до насъ о Гамлетѣ и Донъ Кихотѣ, т. е. еще въ то время, когда мы полагали, что пьеса эта явится въ формѣ повѣсти, a не критической статьи, мы съ нетерпѣніемъ ожидали ея появленія: что-то скажетъ новаго, думали мы, г. Тургеневъ! Все сказанное имъ должно быть въ высокой степени любопытно по отношенію къ тому типу, который онъ разработываетъ, къ этимъ мошкамъ и букашкамъ, одной изъ которыхъ далъ онъ имя шекспировскаго героя (Гамлетъ Щигровскаго уѣзда). Предположеніе наше оправдалось: мы имѣемъ критическую статью автора Дворянскаго Гнѣзда, весьма важную по отношенію субъективнаго воззрѣнія писателя къ разработываемому имъ типу, воззрѣнію, смѣемъ думать, образовавшемуся въ недавнее только время и едва ли существовавшему тогда, когда писался Рудинъ. Гамлетъ, по г. Тургеневу, прежде всего эгоистъ, ни во что не вѣрующій, ни кого кромѣ себя не любящій, даже Офеліи; Гамлеты безполезны массѣ: они ей ничего не даютъ, они ее никуда вести не могутъ; они презираютъ толпу; они ничего не находятъ, ничего не изобрѣтаютъ и не оставляютъ слѣда за собою, кромѣ слѣда собственной личности, не оставляютъ за собою дѣла; Гамлетъ и Донъ-Кихотъ -- двѣ силы, силы косности и движенія, консерватизма и прогресса, основныя силы всего существующаго; "Гамлетъ -- отъ малѣйшей неудачи падаетъ духомъ и жалуется;" "Донъ-Кихоты находятъ, Гамлеты -- разработываютъ". "Прекрасны послѣднія слова Гамлета. Онъ смиряется, умираетъ, приказываетъ Горацію жить, подаетъ свой предсмертный голосъ въ пользу молодаго Фортинбраса, ни чѣмъ не запятнаннаго представителя права наслѣдства((). (Сравните послѣднюю сцену Дворянскаго Гнѣзда). Этотъ взглядъ г Тургенева важенъ для насъ не по отношенію къ трагедіи Шекспира, a къ занимающему насъ типу, который не мы назвали Гамлетомъ или Гамлетикомъ. Замѣтимъ мимоходомъ впрочемъ, что мы во многомъ несогласны съ г. Тургеневымъ во взглядѣ на шекспировскаго Гамлета. По нашему мнѣнію критическое изслѣдованіе какого-нибудь типа по драматическому произведенію, особенно по трагедіи, дѣло нелегкое и неблагодарное, тѣмъ болѣе, если этотъ типъ не проведенъ въ цѣломъ ряду пьесъ (а таковъ Гамлетъ): ошибки и натяжки будутъ неизбѣжны. Другое дѣло въ эпической, спокойной, такъ сказать, продолжительной поэзіи; тамъ критическіе поиски будутъ всегда успѣшнѣе, рѣзультаты вѣрнѣе, потомучто тамъ типъ берется въ различныхъ положеніяхъ и слѣдовательно вполнѣ выясняется. Правда, не стоцтъ онъ въ туманѣ и въ драматической поэзіи; но до него ли, по крайней мѣрѣ на немъ ли одномъ сосредоточивается вниманіе зрителя? A если и на немъ, то возможенъ ли спокойный, критическій и безошибочный анализъ въ то время, когда ужасъ царитъ на сценѣ, когда страшные удары судьбы со всѣхъ сторонъ поражаютъ героя, когда онъ является передъ вами только какъ жертва, обреченная на закланіе? Гамлетъ эгоистъ, Гамлетъ никого не любитъ, Гамлетъ не умѣетъ дѣйствовать! Но Гамлетъ раздвоенъ въ душѣ, какъ самъ выражается, и раздвоенъ не по причинѣ своей эгоистической, a глубоко человѣчественной натуры:

Я голубь мужествомъ, во мнѣ нѣтъ жолчи.

Я расточаю сердце

Въ пустыхъ словахъ, какъ красота за деньги!

Какъ женщина, весь изливаюсь въ клятвахъ.