(Переводъ Кронеберга. Харьковъ 1844). Стр. 92 -- 93.
Вотъ что онъ говоритъ, идя къ матери:
Будь человѣчески жестокъ, о Гамлетъ:
Кинжалы на словахъ, но не на дѣлѣ.
Полицемѣрьте же, языкъ и сердце!
Какъ ни язвили бы мои слова,
Исполнить ихъ, душа, не соглашайся (стр. 199).
Онъ раздвоенъ вслѣдствіе сознанія великости идеи, возложенной на него и горячею любовью къ отцу и безъ сомнѣнія духомъ вѣка, местью, необходимостью мщенія и безсиліемъ собственной нѣжной, христіанской натуры. Въ этомъ безсиліи, безъ котораго была бы невозможна трагедія, конечно имѣло важную долю участія размышленіе, разъѣдающая рефлекція, но никакъ не эгоизмъ. Легко обвинять Гамлета въ отсутствіи всякой дѣятельности (въ чемъ впрочемъ онъ самъ себя обвиняетъ), въ отсутствіи всякой любви! Поэтъ поставилъ не гигантскій, а просто человѣческій духъ его на такую высоту, раскрылъ міръ этого духа до такихъ мельчайшихъ подробностей, подвергнулъ его такимъ страшнымъ, непосильнымъ ударамъ, что зрителю становится страшно: зритель весь вниманіе, весь духъ; онъ перестаетъ видѣть блѣдный обликъ Гамлета, онъ видитъ одно безконечное царство духа, объясненное и приведенное въ движеніе величайшимъ изъ поэтовъ міра. Возможно ли при подобномъ положеніи, въ которомъ находился Гамлетъ, дѣйствовать? Что останется отъ человѣка послѣ подобной борьбы? Что бываетъ съ самимъ человѣкомъ, когда совершается эта борьба? Возможно ли допытываться присутствія того или другого чувства въ подобномъ человѣкѣ, когда все духовное существо его охватила могучая сила идеи, противъ которой онъ невластенъ? Гамлетъ не любитъ Офеліи! A эти два стиха:
Офелія! о нимфа! Помяни
Мои грѣхи въ твоей святой молитвѣ!