Но кто, увы! кто въ скорбномъ одѣяньи Царицу зрѣлъ..
Гамлетъ
Царицу въ скорбномъ одѣяньи? (стр. 89).
A вся сцена на кладбищѣ, проникнутая неизъяснимой скорбью, и Гамлетъ посреди ея, Гамлетъ съ черепомъ бѣднаго Іорика въ рукахъ, Гамлетъ, болѣе чѣмъ гдѣ-нибудь печальный, болѣе чѣмъ гдѣ-нибудь человѣчный! -- Тутъ, въ этой сценѣ, нѣтъ мѣста холодному себялюбію; здѣсь является великій мученикъ наканунѣ смерти. Если для массъ безполезна эта жизнь, эти муки, если подобную жизнь можно назвать представительницею косности и консерватизма; то какая же будетъ представлять движеніе и прогрессъ? Жизнь Донъ-Кихота? -- Очень можетъ быть. Соглашаясь съ авторомъ въ эстетическомъ и соціальномъ значеніи этого типа, мы должны измѣнить одно изъ заключительныхъ положеній его статьи; вмѣсто: "Донъ-Кихоты находятъ -Гамлеты разработываютъ", мы скажемъ наоборотъ: Гамлеты находятъ, т. е. размышляютъ, подвергаютъ жизнь анализу, творятъ идеи; Донъ-Кихоты разработываютъ, т. е. дѣйствуютъ и осуществляютъ эти гамлетовскія идеи. -- "По мудрому распоряженію природы, говоритъ г. Тургеневъ, полныхъ Гамлетовъ, точно также какъ и полныхъ Донъ-Кихотовъ, нѣтъ!"
Вся статья г. Тургенева свидѣтельствуетъ о глубокой симпатіи автора къ Донъ-Кихоту и проникнута ироническимъ отношеніемъ къ Гамлету -- явленіе въ высшей степени знаменательное: оно обязываетъ многимъ г. Тургенева. Мы увѣрены, что такой писатель, какъ авторъ Рудина, не напрасно, не по критическимъ побужденіямъ остановился на сближеніи этихъ двухъ типовъ: если г. Тургеневъ нашолъ въ русской жизни Гамлетовъ, положимъ неполныхъ или Гамлетиковъ; то онъ поищетъ въ ней, если не настоящихъ Донъ-Кихотовъ, то хоть Донъ-Кихотиковъ. И если въ этомъ дѣйствительно состоитъ переломъ авторской дѣятельности нашего автора, то мы съ восторгомъ его привѣтствуемъ. Да спасетъ насъ талантливый писатель отъ этихъ ненавистныхъ практическихъ дѣятелей, которыхъ намъ навязываютъ, вліяніе которыхъ на общество мы почитаемъ положительно вреднымъ: что ни говорите, a y насъ литература имѣетъ громадное вліяніе на воспитаніе молодого поколѣнія, отъ котораго да мимо идетъ ядъ лжи!.. Донъ-Кихоты или донъ-кихотики все же не физически-несокрушимые типы, не ухорскіе герои, а оборотная сторона той же самой медали, тѣже мошки да букашки. Но дѣйствительно ли въ этомъ именно состоитъ авторскій переломъ г. Тургенева -- покажетъ время. Пока же, въ ожиданіи этого будущаго, мы не перестанемъ глубоко сожалѣть о томъ, что прежній типъ брошенъ Тургеневымъ, брошенъ далеко неоконченнымъ, что авторъ сталъ относиться къ нему иронически. Рудинизмъ еще долго будетъ предметомъ литературной обработки, до тѣхъ поръ пока онъ не вымретъ въ нашей жизни, пока не устранятся многія и многія причины. Типъ этотъ еще совершенно живой, и быть можетъ только въ послѣднее время предвидится возможность его смерти; но самая смерть воспослѣдуетъ только тогда, когда появятся y насъ Донъ-Кихоты, т. е. этотъ же самый типъ, только перерожденный, т. е. считающій отрадою жизни не праздномысліе, какъ выражается Пушкинъ, a дѣятельность, жизнь во имя гамлетовскихъ идей. Скажите, положа руку на сердце, неужели въ самомъ дѣлѣ желательна эта смерть? Неужели этотъ типъ -- какая-то чорная немочь, подобная нашимъ общественнымъ язвамъ? Неужели въ немъ нѣтъ ничего дорогого, своего? Всеобщій отрицательный отвѣтъ былъ бы крайне грустенъ. Лучшіе люди тридцатыхъ годовъ благодушнѣе на него смотрѣли: "Въ юности" говоритъ кн. Одоевскій, "когда такъ хочется вѣрить всему высокому и прекрасному, несправедливость людей поражаетъ сильно и наводитъ на душу невыразимое уныніе. Этому состоянію духа должно приписать тотъ байронизмъ, въ которомъ можетъ быть уже слишкомъ упрекаютъ молодыхъ людей, и въ которомъ бываетъ часто виновата лишь доброта и возвышенность ихъ сердца. Люди бездушные никогда и ни о чемъ не тоскуютъ." (Сочиненія кн. В. Ѳ. Одоевскаго ч. II Спб. 1844 ст. 8-9). Въ состояніи ли наша жизнь выставить Донъ-Кихотовъ не по натурѣ только, a de facto -- это еще вопросъ, въ положительномъ рѣшеніи котораго мы крѣпко сомнѣваемся. Да не подумаютъ читатели, что мы осуждаемъ любимаго писателя на монотонную работу; талантъ г. Тургенева -- талантъ обязательный: онъ слишкомъ глубоко, онъ съ уваженіемъ смотритъ на русскую жизнь; онъ никакъ не можетъ не коснуться самыхъ важныхъ ея вопросовъ; онъ самъ виноватъ, что начавъ дѣло повидимому совсѣмъ о другомъ предметѣ, возвращается снова къ тому, что хотѣлъ бросить, -- къ прежде обработываемому имъ типу, къ литературнымъ мошкамъ и букашкамъ. Пусть извинитъ насъ г. Тургеневъ, но мы боимся, что онъ измѣнитъ своему призванію, этому теплому и прямому отношенію къ русской жизни, и начнетъ хитрить и мудрить надъ послѣдней. Если эта боязнь основательна, -- лучше возвратиться къ прежней дѣятельности; намъ надоѣли литературныя проповѣди и всевозможныя философскія тенденціи. Право, читатель, мы съ вами, говоря словами Чацкаго, вовсе не ребята! намъ надоѣло мудрованіе надъ жизнью, эти нецеремонныя ломки идей и ея смысла. Всѣ жалуются, что у насъ плохо идутъ акціонерныя общества; типы литературныхъ акціонеровъ, созданныхъ досужей фантазіей писателей подъ вліяніемъ практическихъ стремленій вѣка, акціонеровъ, которые русскую жизнь ставятъ ребромъ, которые играютъ въ нее навѣрняка, -- просто противны, потомучто они ложны, фантомны, если и ростутъ на русской почвѣ, то на почвѣ самой негодной, представляющей мерзость запустѣнія. Если боязнь наша за г. Тургенева неосновательна -- тѣмъ лучше!
Воронежъ
Время, 1861, No 2.