На дворе конец июля. Здесь в это время, несмотря на жару, лето уже начинает походить на осень. Полное безветрие. Небо сине. Воздух прозрачен как хрусталь. Перспективы длинных прямых улиц точно чисто-на-чисто вымыты. Красивые домики — точно принаряженные барышни. Сосны Караван-сарая и тополи молодых скверов зеленеют и округляются в молчаливом удовольствии. У их корней по канавкам журчит холодная и прозрачная вода арыков. Слава Богу, это — не просто, не по правилам, не роковое. Это прихотливое исключение, называемое красотой и радостью. Оренбуржец переводит дух и кличет знакомого извощика. Вместо него, на козлах сидит тринадцатилетний мальчуган.
— Ты сын, что-ли? — спрашивает оренбуржец.
— Сын, — отвечал мальчуган, упорно глядя на уши своей лошади.
— А отец где-же?
Мальчуган молчит.
— Где отец-то? Говори.
— Дома, — и видно, как мальчуган глотает слезы.
— Говори правду. Помер, что-ли?
— Помер, — шепчет мальчуган, не сводя глаз с ушей лошади.
— Ну, милый, на тебе двугривенный, а я с тобой не поеду.