Желая удовлетворить свое любопытство, я воспользовалась этимъ случаемъ и, заявивъ, что меня ограбили въ почтовой Денстэбльской каретѣ, я объявила, что желаю видѣть двухъ разбойниковъ съ большой дороги; отправляясь на тюремный дворъ, я переодѣлась и закутала свое лицо такъ, что его было почти не видно, и онъ ни въ какомъ случаѣ не могъ меня узнать. Когда я возвратилась оттуда къ себѣ, то объявила всѣмъ, что я хорошо знаю обоихъ преступниковъ.
Тотчасъ по всей тюрьмѣ разнесся слухъ, что Молль Флэндерсъ хочетъ представить улики противъ одного изъ грабителей на большой дорогѣ, и что вслѣдствіе этого приговоръ о моей ссылкѣ будетъ отмѣненъ.
Они тоже узнали объ этомъ, и мой мужъ немедленно пожелалъ увидѣть эту Молль Флэндерсъ, которая такъ хорошо знаетъ и хочетъ быть свидѣтельницей противъ него; поэтому я получила позволеніе пойти къ нему. Я надѣла свое лучшее платье, получивъ на это разрѣшеніе, и отправилась на тюремный дворъ, закрывъ лицо особенной повязкой; сначала онъ очень мало говорилъ со мной, онъ спросилъ знаю ли я его; я отвѣчала: "да, очень хорошо", такъ измѣнивъ голосъ, что это вмѣстѣ съ закрытымъ лицомъ лишало его возможности составить себѣ малѣйшее представленіе обо мнѣ. Затѣмъ онъ опять спросилъ, гдѣ я его видѣла, я отвѣчала: между Денстэблемъ и Брикхилемъ; причемъ, обратясь къ бывшему тутъ стражнику, я сказала, не можетъ ли онъ оставить насъ вдвоемъ; послѣдній очень вѣжливо удалился.
Едва только онъ вышелъ, какъ я заперла дверь, сняла свою повязку и, заливаясь слезами, воскликнула:
-- Дорогой мой, вы не узнали меня?
Онъ поблѣднѣлъ и не могъ выговорить слова, какъ пораженный громовымъ ударомъ; будучи не въ силахъ сдержать свое изумленіе, онъ сказалъ только: "Позвольте мнѣ сѣсть". Потомъ онъ сѣлъ возлѣ стола, подперъ рукой голову и въ оцѣпенѣніи опустилъ глаза внизъ. Съ своей стороны, я сильно плакала и долго не могла выговорить слова, но потомъ, давъ волю своей страсти, я повторяла одно: "Дорогой мой, вы не узнали меня". На это онъ отвѣтилъ "Нѣтъ". Долго онъ не говорилъ ни слова. Чувство изумленія не оставляло его, наконецъ онъ поднялъ на меня глаза и сказалъ:
-- Неужели вы такъ жестоки?-- Я не поняла, что онъ хотѣлъ и отвѣчала:
-- Неужели вы можете называть меня жестокой?
-- Придти ко мнѣ сюда, въ это проклятое мѣсто, сказалъ онъ, не значитъ ли это -- оскорблять меня! Но вѣдь я не ограбилъ васъ по крайней мѣрѣ на большой дорогѣ?
Изъ этого я увидѣла ясно, что онъ ничего не знаетъ о моей несчастной жибни, и думаетъ, что я, услыхавъ, что онъ здѣсь, явилась съ цѣлью упрекать его за то, что онъ меня бросилъ. Но я коротко объяснила, что пришла не для того, чтобы оскорблять его, а напротивъ, я пришла къ нему съ цѣлью взаимнаго утѣшенія, въ чемъ онъ убѣдится, когда я скажу ему, что мое положеніе во многихъ отношеніяхъ хуже его. Послѣднія слова его нѣсколько встревожили, хотя онъ и спросилъ меня, съ легкой насмѣшкой: